Наконец она выключила свет и вышла из комнаты, вероятно, чтобы лечь спать.

Подожди. Кто-нибудь оставался на ночь? Спал у нее на диване?

Прежде чем я понял, что делаю, я превратился в пар, а затем материализовался перед ее диваном.

И сердито уставился на ... фаршированный ананас?

Какого хрена?

Я склонил голову набок, глядя на существо с глупой улыбкой, и мне пришлось подавить желание сказать ему, что я знаю птицу, с которой оно могло бы поладить.

Включился душ. За этим следует радио, включающее какую-то фолковую, трогательную, сумеречнуюзвучащую под саундтрек акустическую гитарную хрень “Кумбайя”.

Тьфу. Мне нужно убираться отсюда.

Но рука крепче сжала косу, и я замешкалась.

Потому что библиотекарь начала подпевать. Тейлору, мать его, Свифту - конечно.

Не похоже, чтобы я не хотел прикрыть свои несуществующие уши и, может быть, растаять.

Но… у библиотекаря был хороший голос. На самом деле красивый голос.

На соседнем кресле, рядом с сумкой, набитой книжками с картинками, лежала гавайская гитара, покрытая чертовыми блестящими наклейками, одна из струн лопнула. На кофейном столике рядом с очками для чтения лежала нераспечатанная пачка сменных струн.

Нет. Абсолютно, блядь, нет.

Библиотекарша присоединилась к припеву, ее голос перекрывал шум воды.

Я задумался.

Потому что не то чтобы у меня не было времени.

Она уверена, что нет.

Черт возьми.

Скрипя зубами, я оставил косу там, где она была, и пошел за инструментом. Я осмотрел ее, вертя в костлявых руках. Остальные струны казались в порядке.

Я сел рядом с гребаным ананасом и, удерживая гавайскую гитару на коленях, заменил порванную струну. В своей загробной жизни я сломал столько всего — больше, чем мог сосчитать, — что ремонт занял всего минуту.

Когда плейлист библиотекаря переключился на какую-то живую и невыносимую мелодию шоу, я встал и заменил инструмент. Затем я вернулся, чтобы забрать свою косу.

Сердито посмотрев на ананас, я ткнула в него костяным пальцем.

- Ни единого гребаного слова, - сказал я, прежде чем исчезнуть.

Эта ежевечерняя регистрация в режиме "подключи и работай" вряд ли была идеальной. Но я был убежден, что Седрик каким-то образом догадался, что пропавшая душа была моих рук дело, и что теперь я пытаюсь замести следы.

Возможно, его план состоял в том, чтобы поймать меня на месте спасения библиотекаря или каким-то образом собрать улики против меня, тем самым проложив ему путь избавиться от меня и, в конце концов, самому взять на себя мою роль.

Если так, то это действительно был более надежный план, чем прямое информирование сэра Уайта о моей наглости.

В этом случае у меня, по крайней мере, был бы на моей стороне всегда полезный инструмент правдоподобного отрицания. Если, однако, Седрику удастся добыть доказательства - или даже каким-то образом саму пропавшую душу? Что ж, по крайней мере, он предоставил бы доказательства того, что я умышленно пренебрег своими обязанностями.

Все это усилило необходимость найти способ тайно перенести душу библиотекаря в Белую Чашу. Однако я не осмеливался извлечь упомянутую душу из ее живого сосуда, пока не придумал способ доставить ее в этот Бассейн незамеченной. Кое-что, над чем я все еще работал. Потому что для меня было бы гораздо хуже, если бы у меня нашли пропавшую душу.

Пока библиотекарь был жив, я мог, по крайней мере, в качестве последнего средства, притворяться невежественным в случае расследования.

Когда снова наступила полночь, я подошел к дому, где жила библиотекарша, свет множества уличных фонарей закрывал все, кроме нескольких участков тени, в которых я мог спрятаться, если бы она случайно выглянула наружу.

Как обычно, ее абсурдная машина стояла на отведенном ей месте, спрятанная под длинным иллюминатором.

Но в затемненном окне ее гостиной не мерцал бледный свет.

Стоя под прикрытием ивы, занавешенной золотистыми листьями, наполовину освещенной уличным фонарем, я помедлил — потом позвал.

Она ответила сразу, ее голос показался мне знакомым — что-то определенно незнакомое, поскольку я подолгу разговаривал только с Флорой, Иоганном и, если не удавалось избежать этого, с Седриком.

“ Не вешай трубку, ” попросила она, задыхаясь. - Пожалуйста.

Я должен закончить разговор. Я получил ответ, который искал. Судя по ее машине, она была дома. Ее голос подтвердил, что она не в беде. Однако эта мольба в ее тоне заставила меня согласиться с ее просьбой, несмотря на здравый смысл. Суждение, к которому мне нужно было начать прислушиваться.

Что-то в ней заставило меня отбросить все “должен” в сторону.

“Я знаю, что это ты”, - сказала она. “И… Я думаю, нам пора поговорить”.

Поговорить? Это была плохая идея. Или вариант. Мы достаточно поговорили, и в этой короткой беседе я уже передал ей все, что ей нужно было знать о сложившейся ситуации.