У него едва хватило сил покачать головой. ‘Моя жена и дочь умерли до войны, и я впервые рад этому. Я видел, как мужчины сходили с ума из-за того, что не могли защитить своих близких. Я бы сделал то же самое, если бы мне пришлось смотреть, как уводят мою Иветту и мою Марту.

Он больше ничего не говорил; его глаза закрылись. Это было благословением, когда он наконец ускользнул и обрел покой. Виви укрыла его одеялом из веток и листьев и медленно спустилась с горы, ненавидя страну, которая родила ее, и слишком измученная, чтобы проливать слезы, которых заслуживала смерть Клемента. Это была его боль, о которой она говорила, когда наконец нашла Эмилио, но эта боль была гораздо шире, чем у Клемента.

‘ Я думал, что смогу утешить его, но его боль была слишком глубокой. Сколько еще людей должно пострадать, прежде чем это безумие прекратится?

Эмилио подошел к ней, когда она спустилась ниже по склону, его руки были протянуты, чтобы разделить ее ношу, его объятия были полны любви. Виви прижалась к нему, пытаясь уловить биение его сердца. Они оба знали, что на этот раз она не сможет остаться так, как планировала раньше – слишком важным для этого было получение документов, которые только она могла гарантировать. Они также никогда не говорили о том, что потеряют друг друга – риск был слишком реален, чтобы признать это. Виви не хотела говорить об этом сейчас: ей было невыносимо думать о том, что он умрет на склоне холма, где нет никакого памятника, кроме навеса из листьев. Единственный способ, которым она могла пережить то время, когда они были в разлуке, - это представлять его живым и невредимым. И единственный способ, которым она могла это сделать, - не тратить впустую ни минуты на него.

Виви поцеловала Эмилио прежде, чем он успел попросить ее сказать что-нибудь еще. Она взяла его за руку и повела обратно на ферму, где провела с ним одну восхитительную ночь. Она уехала рано утром следующего дня с Карлотой, которая свернулась калачиком на залатанном сиденье машины и не захотела обсуждать свое прощание с Габриэлем. Она прогнала их под небом, еще не омраченным рассветом, понятия не имея, увидит ли она Эмилио когда-нибудь снова. Зная, что даже если бы она собрала целую гору камней, их бремя не сравнялось бы со злом, которое люди причинили миру, и они никогда не смогли бы сравниться с тяжестью горя войны.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ИЮЛЬ 1942 ГОДА, БЕРЛИН

- У нас есть новая инициатива, по которой мы хотели бы услышать ваше мнение, и которая потребует от вас остаться здесь, в Германии, на некоторое время.

Сообщение, подписанное Герингом, но пришедшее довольно необычно из Управления безопасности рейха Гиммлера, не было приятной новостью: инициатива предполагала наличие письменного стола, а Кристиан никогда не умел оставаться. Последние восемь месяцев он постоянно находился в разъездах, живя по замкнутому кругу, который перемещал его между Мадридом, где он проверял потенциальных новых пилотов, немецкой летной школой в Вернойхене, где он их обучал, и ожесточенными боями на Восточном фронте, где были задействованы истребители его испанской голубой эскадрильи. Он жил на чемодане; он проводил в воздухе столько дней, сколько мог. Он оттачивал вторую эскадрилью так же тщательно, как оттачивал первую, и вскоре собирался заняться третьей, и считал, что они делают честь его методам.

Испанские пилоты были очаровательны и отважны. Их не смутил жестокий холод и свирепые истребители России, и немецкая пресса любила их почти так же сильно, как они любили Кристиана. Их девиз – Vista, suerte, y al toro – стал скандированием на детских площадках. По всей Германии маленькие мальчики бегали с протянутыми руками, крича: "Инстинкт, удача и вперед, за быком!’ - И врезались в своих одноклассников в имитационных воздушных боях. Итак, Кристиан поступил на службу с твердым намерением избежать любого проекта, который был запланирован для него, если только это не предполагало полета в самолете. И ожидал встретить безликого бюрократа, а не самого Генриха Гиммлера.

Что на этот раз натворила моя сестра?

Он знал, что эта мысль иррациональна – когда-то Виви, возможно, и привлекла бы пристальное внимание Гейдриха к деталям, но она была слишком скромной, чтобы Гиммлер мог утруждать себя этим. К сожалению, Принц-Альбрехт-Штрассе была местом, поощряющим иррациональное. Стены здания пропитаны чувством вины, которое потрясло бы и святого. И не помогало то, что рейхсфюрера СС боялись даже больше, чем его протеже, недавно убитого Гейдриха. Эскадроны смерти, которые в настоящее время убивают по всей Европе, были его изобретением; концентрационные лагеря были его гордостью и радостью.

И я привлек внимание Виви к его отделу еще до того, как понял, какой опасной ошибкой это могло быть.

Инстинкт самосохранения Кристиана взял верх. Он пожал Гиммлеру руку и произнес краткие хвалебные речи Гейдриху, но его разум отказывался останавливаться, и он не мог отогнать мысли о Виви.