Мой запал пропадает.

— Не утруждайтесь, лорд Керад, — тихо произношу я, отворачиваясь. — Мне от вас ничего не нужно. Простите, за эту вспышку. Просто волнение перед обрядом.

Но василиск вдруг встаёт. Мягко, но непреклонно поворачивает мое лицо к себе, коснувшись моего подбородка.

Я так и замираю, скрестив с ним взгляд.

— Все верно. Уже поздно, — говорит он, спустя долгие мгновения. — Идите спать, Лиция. Вам нужно отдохнуть. Завтра непростой день.

Он протягивает мне локоть, и я бездумно кладу на него свою ладонь. Мы поворачиваем к выходу из парка. Какое-то время идем молча.

И вроде нужно поддержать беседу. Я же принцесса. Но в моей голове один сплошной звон.

— Я благодарен вам за откровенность, Лиция, — произносит вдруг Зорн, нарушая хрупкую тишину между нами. — Хочу вас заверить, что подумаю над вашими словами, и над тем, как облегчить вашу жизнь с меткой. Доброй ночи, моя принцесса.

Он чуть сжимает мои холодные пальцы, спуская их со своей руки. А потом разворачивается и уходит. Слишком быстро, на мой взгляд.

Я не должна ни на что надеяться, но почему-то сумасшедшая надежда вспыхивает внутри.

Завтра… Знаю, что завтрашний день полностью перевернет мою жизнь.

11. Без перчаток

Обряд пролетает смазанным, дрожащим маревом. Голос жреца, запах благовоний, тяжесть церемониального платья… Всё сливается в один долгий выдох, который я держу с самого утра.

Помню лишь какие-то обрывки. Вот отец вложил мою руку в руку Зорна. Вот золотисто-зелёная метка на моём запястье вспыхнула ярче, отзываясь на прикосновение его руки в перчатке.

А потом церемониальный зал взорвался рукоплесканиями, а я при этом стояла статуей перед всеми и не чувствовала ничего, кроме гулкой пустоты внутри.

И теперь мы в спальне, убранной для нашей одной единственной ночи. Почему-то неожиданно больно колет от этой беспощадной правды.

Предательская дрожь все же прорывается сквозь все мои заслоны.

Служанки хлопочут вокруг, снимают тяжёлое платье слой за слоем, будто раздевают куклу, а не живую девушку. А мое тело и вправду точно задеревенело по гнетом всех моих тяжелых мыслей. И я стою неподвижной марионеткой, позволяя им закончить своё дело.

Почти не чувствую собственного тела, когда на меня надевают тонкую сорочку и невесомый шёлковый пеньюар поверх неё.

Вот и всё. Жертва готова к последнему акту.

— Ваше высочество, — тихо произносит Раскада, в последний раз касаясь гребнем моих распущенных волос. — Да хранят вас боги этой ночью.

Вижу в ее серьезных глазах слезы. Она испуганно отводит их и дальше просто молчит, как и все. Раскада уходит последней, дверь закрывается за ней с глухим стуком, окончательно отрезая меня от привычного мира.

Я одна.

Огромная кровать с балдахином из вишневого бархата кажется мне сейчас чем-то похожей на алтарь в Храме всех богов. Свечи горят приглушённо, успокаивающе отбрасывая обманчиво тёплые тени на стены, а за окном уже совсем темно.

Я глубоко дышу, но все же не могу заставить себя сдвинуться с места.

Утренние слова матери всё ещё звучат в голове.

«Доверься лорду, Лисси. Делай, как он скажет. Он достаточно опытен, и не причинит тебе боли, если ты позволишь себе довериться».

Легко сказать — довериться.

Но что, если весь этот жар, поднимающийся во мне при одной мысли о том, что должно скоро произойти, вовсе не только страх?

Дверь, тихо прошелестев, открывается вновь. Я вздрагиваю, резко оборачиваясь к вошедшему.

Мой теперь уже муж входит без привычного стука, будто имеет на это полное право. Впрочем, теперь, наверное, имеет.

Зорн тоже переоделся — простая тёмная рубашка, расстёгнутая у ворота, открывает мощную шею и часть груди. Никакого камзола, никакой парадной пышности. Просто мужчина, высокий и опасный даже в этом простом одеянии и без знания, что он василиск.

Не знаю что за пугливость меня охватила, но я судорожно дергаюсь от его прямого открытого взгляда и запахиваю пеньюар у самого горла, хотя прекрасно понимаю всю бессмысленность этого жеста.

Просто он… никогда так еще на меня не смотрел. И это пугает своей откровенностью. Я знаю, что в глазах многих мужчин, я красива, но только этот единственный мужчина одним своим взглядом пробуждает во мне что-то неведомое и глубокое.

Наверно, потому что в отражении его зрачков я вижу себя настоящую. И он меня такой видит.

— Не бойся меня, Лиция, — произносит Зорн негромко, и в низких бархатных интонациях слышится непривычная мягкость.

— Я не боюсь, — тут же вру я, комкая пальцами тонкую ткань пеньюара.

Уголок мужских губ приподнимается, но без прежней насмешки. Скорее с пониманием. Он слишком хорошо видит мой страх.

Как бы я не представляла этот момент, мне все равно неловко и тревожно.

— Боишься, — мягко возражает василиск, подходя ближе. — И это нормально. Я не собираюсь торопить тебя сегодня.