— Расскажи, что бы ты со мной сделал, — говорю я. Опьяненная ощущениями и изнывающая от желания увидеть, как далеко могу зайти. — Расскажи, как бы ты взял меня, если бы принадлежала тебе.

Он застывает и отстраняется, выражение лица вдруг становится ясным и трезвым.

— Мы же просто дурачимся, да? — слова обрушиваются, как смертельный удар. — Просто играем в притворство?

Реальность просачивается обратно, заливая пламя. Что я делаю, что я делаю, что я делаю? Забыла себя. Забыла, кто мы есть.

Если тревожишься о том, чтобы разбить мне сердце, — не стоит. Я в безопасности — не отдам его тебе.

Но опасность есть. Я была нечестна, потому что куда легче изображать безразличие, чем позволить Волку понять, что он зарывается в мои уязвимые места и заставляет забыть о доспехах.

Мое выражение лица меняется, стена снова встает на старое место.

— Разумеется. Чем еще это могло бы быть?

Что-то мелькает на его лице — вспыхивает и гаснет слишком быстро, чтобы уловить.

— Не привязываться. Никаких чувств, — произносит он твердо. — Просто игра.

Напоминание проворачивается, как лезвие в ране. Он отпускает меня мягко — настолько нежно, насколько вообще способен. Я просто дура, забывшая себя.

Запираю эти беспорядочные, неуместные чувства, пока голос наконец не становится ровным.

— Уже сказала тебе, мне ничего не грозит.

Умею лгать не хуже. Между хищником и добычей не бывает нежности. Нет доброты в промежутке между клинком и смертельным ударом.

— Унеси меня обратно, — говорю я. — Может, позже что-то всплывет насчет Росин.

Молния проносится по небу, за ней следует громкий раскат грома. Волк поднимает меня на руки, но прикосновение машинально, безразлично. Дождь льет сильнее.

Мне еще никогда не было так холодно.

В тот миг, как башня проступает сквозь облака, всё тело Волка натягивается струной, руки сжимают ...

В тот миг, как башня проступает сквозь облака, всё тело Волка натягивается струной, руки сжимаются вокруг меня так, будто он готовится к драке.

— Дьявол, — он резко закладывает влево, крылья рассекают воздух.

— Что случилось? — пальцы впиваются в его плечи от внезапной смены направления.

Волк приземляется на одной из террас, ладони твердо ложатся мне на талию, опуская на землю.

— Оставайся внутри, пока не приду за тобой, поняла?

— Почему? Что не так?

— У нас гости, — он окидывает взглядом сады внизу, челюсть сжата. — Один из Исполнителей Алексиоса. Тот, кто не станет колебаться, прежде чем вспороть тебя.

Холодок змейкой скользит по позвоночнику, но я киваю.

— Хорошо. Не буду высовываться.

Тыльная сторона его пальцев касается моей щеки мимолетной лаской, а затем он исчезает — перемахивает через перила во вспышке золотых крыльев.

Знаю, что должна послушаться и отступить внутрь, как он приказал, но любопытство скребет под кожей, — беспокойный зуд, который невозможно игнорировать. Затаив дыхание, крадусь к перилам и заглядываю через край.

Полубогиня восседает на садовом фонтане, вытянув длинные ноги перед собой. Ее темные волосы поблескивают в угасающем солнце, струясь длинной косой по спине и перехваченные милой красной лентой. Она поднимается, когда Волк приземляется в нескольких шагах, отряхивая свободное, воздушное платье. Это воительница? Она что, принарядилась для него?

— Привет, — произносит она, обращаясь к Волку. Разумеется, голос у нее тоже милый.

— Аркадия, — приветствует он. — Прелестно выглядишь.

Хмуро гляжу вниз, на свою грязную тренировочную одежду и землю под ногтями. Он хоть раз называл меня прелестной?

Она усмехается.

— Разве бывает иначе?

Волк захлопывает крылья, губы приподнимаются в улыбке.

— Только не говори, что проделала весь этот путь, чтобы выуживать комплименты.

— Разумеется, нет, — Аркадия подступает ближе, и я не могу не заметить, какой поразительно прекрасной парой они выглядят: ее серебряные крылья к его золотым, у обоих та же мерцающая кожа. Будто созданы друг для друга. — Хотела убедиться, что ты в порядке после склада. Узнать, не нужно ли тебе чего.

Склад? Какой склад? Мой хмурый взгляд становится мрачнее.

— Я в порядке, — отвечает он, голос смягчается так, что что-то скручивается у меня в груди. — Тебе не стоило беспокоиться.

Это уродливое, жгучее чувство, пронзающее грудь, достаточно ново, чтобы раздражать, и достаточно ясно, чтобы опознать: ревность. Я ревную к ней. И когда она улыбается ему, приходится подавлять рычание, подступающее к горлу.

Потому что это улыбка, которая говорит: мы трахались.

— Да, что ж, — произносит она, — я волнуюсь, когда ты пропадаешь. Раздражающая привычка, от которой, кажется, не могу избавиться, — она делает глубокий вдох, будто собираясь с духом. — Но, послушай… ты всё еще хочешь меня на это столетие? Я бы попросила Элиаса, но не хочу делиться, а в его комнатах слишком людно на мой вкус.

Волк выгибает бровь.

— Всегда есть Габриэль.