Задерживаю дыхание, ожидая.

— Я буду один, — произносит тихо.

Мягкий щелчок двери подобен грому в тишине, которую он оставляет после себя.

— Не видела, чтобы ты так восторженно глотала землю с самого первого дня, — произносит Амара с у ...

— Не видела, чтобы ты так восторженно глотала землю с самого первого дня, — произносит Амара с усмешкой, вращая клинок.

Я снова на земле. Сегодняшний день стал впечатляющим испытанием упорства — в смысле, унизительного трехчасового избиения, устроенного Амарой. Кажется, мне не удалось нанести ни единого удара.

Рычание подступает к зубам.

— Не надорвись от комплиментов. Не хватало еще, чтобы потянула что-нибудь.

Она фыркает и качает головой.

— Может, просто… возьмешь минутку. Соберешь растерзанные ошметки своей гордости.

Опрокидываюсь обратно в траву — слишком выжата, чтобы придумать достойный ответ. Веки закрываются, лицо Волка всплывает на поверхность сознания, как всегда, когда вокруг слишком тихо. Мне любопытно, где он сейчас. Устроил ли последнюю бойню в Вартене перед тем, как гон ударит в полную силу, или заперся где-то, готовясь к натиску.

Я буду один, — сказал он, и эти слова не перестают повторяться у меня в голове с тех пор, как Волк вышел и закрыл за собой дверь.

— Ну так что? Есть что-то, о чем хочешь поговорить? — спрашивает Амара. Потому что, естественно, она не может дать и секунды передышки.

Желанию плевать на «должен» и «не должен». Мы хотим то, что хотим, даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Что-то сильно сжимается в груди. Заталкиваю воспоминание поглубже и сковываю цепями там, где оно не может ранить меня.

— Понятия не имею, о чем ты, — говорю, прикидываясь дурочкой.

— Ага. Ну, ты вчера во время тренировки строила щенячьи глазки высокому, темному и мудаковатому типу, — она для выразительности наставляет на меня кинжал.

Отбиваю оружие в сторону.

— Не строила я никаких щенячьих глазок.

— Прошу тебя. Ты вся поплыла и сделала такое глупое лицо, когда он бросил тебе тот жалкий огрызок комплимента. Классический щеночек.

Жар ползет вверх по щекам.

— Мы закончили с допросной частью сегодняшнего избиения? Давай перейдем к чему-то более продуктивному. Например, к тому, как я раз за разом бью тебя по лицу.

Амара просто смеется.

— Умоляю. С тем, как ты двигаешься сейчас? Будешь в могиле раньше, чем я сегодня улечу.

Погоди. Что? Я приподнимаюсь на локтях.

— Ты куда-то улетаешь?

— В Целестис. Фестиваль Этерии — единственное время, когда могу затеряться в толпе, и Алексиос не вынюхает меня.

Зачем Алексиосу искать тебя? — едва не спрашиваю, но вместо этого проблеск воспоминания пытается пробиться на поверхность — потрескавшиеся кожаные переплеты, страницы с золотым обрезом, прекрасные иллюстрации места в облаках. Стопки запретных книг в отцовском кабинете, которые мне нельзя было трогать, но которые всё равно проглатывала, голодная до проблеска мира за нашими границами.

— Целестис — это… город? — спрашиваю, в погоне за этим обрывком воспоминания — за сводящим с ума чувством, что почти ухватила его.

— Ага. Представь одну большую общегородскую оргию, только с отличным вином и лучшей едой, — Амара смотрит, как я закусываю губу в раздумьях. — Слышу, как ты чересчур громко думаешь. Выкладывай, Девалиант.

— То имя, которое Волк упомянул вчера, — говорю я. — Росин. Оно кажется знакомым, и, думаю… — трясу головой, напрягаясь, чтобы вспомнить подробности, — могу поклясться, что видела его в одной из книг отца, когда была маленькой. Что-то о Росин и Целестисе. Если бы могла увидеть его, я, возможно, сумела бы узнать что-то по иллюстрациям…

— Совершенно исключено, — она указывает на меня резкими движениями. — Эндорфины от взбучки перетряхнули тебе мозги? Одного взгляда на эту опалесцирующую кожу хватит, чтобы всякий понял, что ты — Девалиант. Взять тебя туда — всё равно что болтать куском мяса перед сворой голодных собак.

Мне претит сравнение с куском мяса, но я уступаю.

— На фестивале приняты маскарады? Вуали, костюмы, такого рода вещи? Для тех, кто хочет анонимности?

Она выпускает раздраженный выдох.

— Конечно, некоторые демисы закрывают лица. Но любой самец с работающим носом опознает в тебе смертную, едва приблизившись на размах крыла. Неважно, насколько хорош костюм.

— Тогда используй свой запах, чтобы замаскировать мой, — говорю, осененная идеей. — Разве все не будут слишком заняты, глядя в небо, чтобы заметить меня?

— Суть совершенно не в этом, — Амара проводит ладонью по лицу.

И я знаю, что она права. Глупо даже думать о том, чтобы покинуть башню Волка и отправиться в город, полный демисов, которые, скорее всего, будут чересчур рады разорвать меня на части. Но я не могу перестать думать о вчерашнем — о мрачном изгибе губ Волка, о тихой настойчивости в его голосе.