— Послушай меня, — ловлю ее подбородок в нежный захват, запрокидывая лицо к своему. — Ты не обязана возвращаться. Не сейчас. Только, когда будешь готова.

Медленно, так медленно она поднимает глаза к моим.

— Мне нужно увидеть это.

Будь я проклят. Когда она смотрит на меня так, я бессилен отказать ей.

— Хорошо, — бормочу, раскрывая объятия. — Иди сюда.

Она шагает в мои объятия без колебаний. Это застает меня врасплох — ее доверие, то, как она приникает ко мне так легко.

Распахиваю крылья и прижимаю Девалиант к себе, взмывая в небо.

Ветер на Дуэхавне жалит щеки, пока смотрю на хребет. Зазубренные пики связаны воедино прядями ту ...

Ветер на Дуэхавне жалит щеки, пока смотрю на хребет. Зазубренные пики связаны воедино прядями тумана, пронизанного отвесными, головокружительными обрывами. Наверху нет ничего зеленого. Ни деревьев, ни цветов, ни травы. Только суровые бурые и аспидно-серые скалы да переплетающиеся цвета Покрова, мерцающие в небе.

Дух захватывает — в жестоком, беспощадном смысле.

Пробираюсь по неровной земле, сланцевая крошка разлетается под сапогами. Это место не изменилось. Всё тот же дикий, безжалостный ландшафт, что поглотил мои крики. Что врезался в спину, пока вырывалась из хватки Идриса, и принял в землю кровь, когда клинок погрузился в плоть.

Интересно, не осталась ли какая-то часть меня здесь — разлитая по камням. Памятник Якорю. Женщине, которой я была.

Воспоминание пронзает — внезапное и яростное. Как я боролась с дядей, как он вонзал нож, как смотрела в небо, умирая.

Ты в порядке. Контролируешь себя. Это всего лишь место, оно не может ранить.

Один шаг. Второй. Заставляю себя идти к краю. Мир кренится, голова кружится, когда заглядываю за обрыв.

— Осторожнее. Падать далеко.

Цепляюсь взглядом за далекий горизонт, не доверяя себе посмотреть на Волка.

— Забвение манит, когда внутри головы становится слишком громко.

Гравий хрустит — Волк сокращает расстояние между нами, подступая сзади, достаточно близко, чтобы коснуться.

— Где ты сейчас? — спрашивает он так тихо, что голос почти теряется в ветре. — Внутри, в голове.

— Там, где тебе быть не захочется. Некрасивое место.

— Мне не привыкать к уродству.

Из горла вырывается горький смех.

— Это просьба устроить хороший, долгий осмотр моих шрамов и посмотреть, как я корчусь?

— Если это то, что тебе от меня нужно, — едва заметное движение, и я чувствую тепло его груди, прижавшейся к спине.

Почти не смея дышать, замираю, когда он тянется и ловит подбородок, поворачивая мое лицо к своему. Эти золотистые глаза мягко перебегают от одного глаза к другому, будто он пытается разгадать меня.

— Хочешь выговориться, врагиня?

Это чересчур мягко. Чересчур нежно. Почти могу убедить себя, что он не злодей моей истории. Что внутри, глубже, прячется что-то теплое — нечто подлинное. Потому что когда он зовет меня «врагиня», это похоже на то, как если бы он делился со мной тайной.

Но я лгу себе.

— Хочешь заглянуть мне в голову? — губы сжимаются, выворачиваюсь из его хватки. — Давай. Покопайся во всех темных углах. Может, это поможет тебе крепче спать, когда наконец прикончишь меня.

Волк выпускает медленный выдох. Затем поворачивается к ближайшему валуну и садится, раскинув крылья.

— Иди сюда.

Я медлю.

— Зачем?

— Просто подойди.

Когда приближаюсь к нему, Волк втягивает меня к себе на колени и оборачивает нас обоих громадными крыльями — золотистый кокон, укрывающий от мира.

Его дыхание теплое на моей шее.

— За страдание не дают наград, — произносит он низким голосом. — Боль — не игра. Хватит наказывать себя ею.

Не надо.

Звук, срывающийся с моих губ, — почти всхлип, но когда пытаюсь вырваться из его рук, Волк лишь удерживает меня крепче. Не давая двинуться.

Он продолжает говорить:

— Заглотишь достаточно этой ядовитой дряни — и в конце концов немеешь ко всему остальному. Пока единственным, что сможет пробиться, не станет боль: причинять ее, гоняться за ней. Единственный способ почувствовать хоть что-то.

Прекрати, — хочется взмолиться. — Прекрати, прекрати, прекрати.

Он не имеет права этого делать. Не имеет права залезать мне в грудь, выковыривать все уродливые осколки и вести себя так, будто понимает. Но Волк безжалостен, копает всё глубже. Теребит мои раны.

— И ты разносишь эту боль, как болезнь, — продолжает он, грудь поднимается и опадает напротив моей спины, — и уж наверняка делаешь всех вокруг такими же несчастными и покалеченными внутри, как ты сама. Потому что с какой стати тебе одной этим давиться? Что правильного в том, чтобы истекать кровью в одиночестве?

Крепко зажмуриваюсь.

— Зачем ты мне это говоришь? Почему тебе не всё равно?