Волк замирает — совершенное, застывшее удивление, словно я ошеломила его. Готовлюсь к отторжению, к насмешкам, которые наверняка последуют. Потому что, разумеется, этот прекрасный Бог не хочет…

Он останавливает безудержный поток мыслей, возвращая меня обратно, положив ладонь на затылок. Не отказ — мгновенная перезагрузка. В его глазах вопрос, когда они встречают мои.

Дождь теперь льет сильнее, пропитывая одежду насквозь, приклеивая волосы к коже.

— Сделай это снова, — шепчу я — безрассудная, дикая и изнывающая. — Поцелуй меня так, будто я не Бриони Девалиант. Не хочу быть ею сейчас. Поцелуй меня так, будто я кто-то другой.

Меня трясет. Он не может не видеть этого, не может не знать, что я буквально вишу на волоске.

— Кем же ты хочешь быть? — спрашивает он, тихо, словно доверяет секрет. С нежностью, на которую у него нет права.

Твоей.

Вслух выходит другое.

— Как бы ты целовал меня, будь я твоей возлюбленной? Если бы мог взять меня как угодно, не сдерживаясь?

Рычание рокочет в нем. Ладонь на моем затылке сжимается, Волк медлит, грудь движется быстрее.

— К черту всё, — произносит он.

А затем властно накрывает мои губы своими.

Нет места ни мыслям, ни дыханию. Ничего не существует за пределами этого: наши губы встречаются, дождь на разгоряченной коже, то, как он вжимает пальцы в мою рубашку, чтобы рывком притянуть ближе. Будто изголодался — ненасытно. Я хочу утонуть в этом чувстве и никогда не всплывать за воздухом. Здесь нет истории. Нет будущего и сложностей. Ничего, кроме скольжения его пальцев сквозь мои мокрые волосы и трения моих бедер о его. Волк целует так, будто умирал от желания попробовать меня на вкус и теперь хочет насладиться им. Он целует так, будто, возможно, хочет оставить себе.

Целует как лжец.

— Я не должен этого делать, — выдыхает он.

— Ты и не делаешь, — задыхаюсь в его губы. — Мы просто притворяемся. Это не по-настоящему.

Какая-то сложная эмоция мелькает в его чертах. Затем он вжимается губами в мои, заставляя меня замолчать, заставляя нас обоих замолчать. Язык Волка скользит по моему, теперь уже нежнее. Исследуя. Наслаждаясь. Одна из его ладоней обхватывает затылок, бережно наклоняя голову, чтобы поцеловать глубже.

— Признайся в чем-нибудь, — выдыхаю, дрожа. Изнывая от желания. — Секрет, который ты рассказал бы ей — но никогда мне.

Пальцы крепче сжимают мои волосы.

— Когда ты не разговаривала со мной, поздними ночами я мерил шагами коридор под дверью, пытаясь придумать, как бы заставить тебя произнести хоть слово. А однажды ночью услышал сквозь дверь твои тихие вздохи. Ты старалась не шуметь, заглушала звуки, — он зарывается носом в мою шею, и шепотом договаривает: — Ты издаешь прелестнейшие стоны, когда кончаешь.

О, боги.

Вспыхивают образы всех тех мгновений, что он исцелял меня, — оставлял ноющей и жаждущей. И после его ухода я падала лицом в матрас, проскальзывала пальцами в промежность и воображала, что скачу на нем. Выкрикивала свою разрядку в подушку, думая, что он не услышит. Но Волк слышал.

Жар собирается меж бедер, когда я представляю, как он стоит за дверью и вслушивается во все эти интимные звуки. Было ли у него когда-нибудь искушение войти? Прикоснуться? Сделать все те вещи, о которых я безмолвно молила в темноте?

— Расскажи еще, — говорю я.

— Когда начинаешь трогать себя, дыхание становится дрожащим, — он целует вдоль линии челюсти, ладонь хватается за мою рубашку, проскальзывает под нее и задевает кожу живота. — Немного неровным, будто сдерживаешь его. Будто тебе не хватает воздуха. Мне было любопытно, сколько пальцев ты используешь. Начинаешь ли с одного и доходишь до двух, затем до трех, когда дыхание учащается. Сжимаешь ли простыни и воображаешь ли, что это я.

Почти произношу его имя. Эвандер. Но тогда всё стало бы настоящим. Разбило игру, вынудило бы нас столкнуться с реальностью того, кто мы есть.

Теперь он безжалостен, срывает преграды.

— Как часто? Как часто ты трахаешь свои пальцы в моей постели?

Я сглатываю.

— После того как ты исцеляешь меня, каждый раз.

Он стонет, зарываясь носом туда, где на шее бьется пульс. Знаю, Волк должен чувствовать, как бешено и рвано он колотится.

— Что бы ты сделала, если бы я постучал? Если бы вошел?

Дрожащий выдох срывается с губ.

— Я бы сказала «да».

Глаза вспыхивают жаром, и затем его рот снова на моем. Слизываю дождь с его губ. Смакую вкус. Молния прорезает небо, раскат грома теряется под ревом крови в ушах. Мы соединены в каждой пылающей точке, и я не могу думать ни о чем, кроме жара его ладоней, тела, заключающего меня в клетку, и вкуса дождя на его губах.

Меня никогда не касались так. Грубо и благоговейно, умоляюще и властно. Это безумие. Взаимно гарантированное уничтожение. Должно быть, так ощущается проклятие — желать то, что неизбежно тебя уничтожит.

Но я не могу остановиться.