— Ну да, — пожимает она плечами, — но он в лучшем случае сносный утешительный приз, если ты занят.

Он издает смешок и качает головой.

— Ты правда умеешь заставить самца почувствовать себя особенным, Кейди.

Внутри всё обрывается. Кейди. Не Аркадия — Кейди. Близость, стоящая за этим прозвищем, говорит о долгой истории. О том, с чем не могу соперничать. Я и не должна хотеть соперничать с этим, и всё же зависть зарывается глубже, устраиваясь рядом с тоской. Той болью, что поселилась во мне с тех пор, как Волк поцеловал меня на Дуэхавне. Стирая всякое напоминание о том, что я не должна хотеть его, что он нехорош для меня.

— Замечаю, что ты не говоришь «нет».

— Я и «да» еще не сказал, — указывает он.

Она сокращает расстояние между ними, и я вцепляюсь в балконные перила так сильно, что они впиваются в ладони. Отойди, — думаю отчаянно. — Шагни назад. Не позволяй ей…

Но Волк не двигается. Остается ровно там, где стоит, позволяя вторгнуться в его пространство, будто ей там самое место.

— Ой, да ладно тебе. Ты проводил каждую Этерию, трахая меня в небе, у стены или перегнутой о любую поверхность. Если в этот цикл хочешь попробовать кого-то нового, так и скажи. Не приму на свой счет.

Жар заливает щеки, горло сжимается от внезапного приступа тошноты, пока ее слова доходят до меня. Она хочет его на время гона — как и в каждый предыдущий цикл.

Каждый. Предыдущий. Цикл.

В небе, у стены…

Не могу дышать сквозь чувства, колотящие по грудной клетке. Не могу примирить мужчину, что обнимал меня под дождем и целовал так, будто я тонула, а он был воздухом, — с тем, у кого за плечами столетия истории с другой женщиной.

Перегнутой о любую…

Аркадия приподнимается на носки, и я рывком отвожу взгляд прежде, чем ее губы найдут его. Не думаю, что смогла бы пережить зрелище того, как он касается ее так же, как касался меня.

Это ничего не значило. Он просто притворялся.

Слова бегают друг за другом по кругу в сознании, пока я, шатаясь, захожу в купальню. Онемелыми пальцами сдираю промокшую под дождем одежду и погружаюсь в горячую, почти обжигающую воду. Успокаивающие ароматы ромашки и лаванды поднимаются с паром, но ничуть не утешают хаотичные мысли.

Ничто не способно вытеснить воспоминание о его руках, о жаре губ, припечатанных к моим. О том, как он обхватил мое лицо, будто я была чем-то драгоценным.

Почему позволила ему поцеловать себя?

Рациональная часть рассудка знает — потому что он был рядом, когда я разваливалась на куски. Потому что он ловил меня и собирал обратно, и на несколько минут на той убогой горе заставил почувствовать, что я важна.

Мы просто играем в притворство. Верно?

— К черту это, — рычу, резко поднимаясь из воды.

Не могу сидеть взаперти здесь со своими закрученными в спираль мыслями. Не могу бесконечно прокручивать в голове напор его губ, то, как царапали его зубы, а руки…

Нет. Мне нужно двигаться.

Яростно вытираюсь и натягиваю тонкую сорочку. Даже не уверена, куда иду, пока не оказываюсь у двери библиотеки. Может, тишина манит меня внутрь, или смесь запахов — старой бумаги, кожаных переплетов, аромата роз. Что-то, на чем можно сосредоточиться. Успокоиться.

Закат струится сквозь высоченные окна, окрашивая красные розы, оплетающие колонны, в оттенки оранжевого и золотого.

Углубляюсь в стеллажи, проводя пальцами по корешкам, не фокусируясь ни на одном из названий. Всё еще вижу лицо Аркадии, тянущейся к нему. Разочарованно выдохнув, взбегаю по винтовой лестнице в галерею, нависающую над библиотекой.

Большой деревянный стол занимает бо́льшую часть пространства, он завален картами и старинными инструментами. Дальняя стена увешана картинами пасторальных сцен с холмистыми просторами, лесов с разрушающимися руинами и замками, изображениями охот и битв.

Но та, что посередине, крадет мое дыхание.

На ней изображена пара, сплетенная в тесных объятиях. Их крылья соприкасаются, покрытые россыпью золотого и пурпурного. Его голова склонена к ее горлу, ее пальцы зарылись в его волосы, пока она выгибает шею навстречу. Он крепко сжимает ее бедра. Подробности их соития скрыты в тени, но невозможно ошибиться в накале, отчаянности рук и тел.

Это портрет голода. И всё, о чем я могу думать: хочу так же. Хочу, чтобы кто-то сгорал по мне вот так.

Еще одна картина мелькает перед глазами — Волк и Аркадия, ее серебряные крылья напротив его золотых перьев. Он берет ее так же? Будто умер бы, если бы не получил? Он тоскует по ней?

Треск силы возвещает о Волке еще до того, как раздается шелест крыльев. Я не оборачиваюсь — только не сейчас, когда так переполнена желанием.

— Сад чист, — мягко произносит он.