Просто киваю, всё еще глядя на картину. Не спрашиваю об Аркадии — поцеловал ли он ее, или пойдет ли к ней, когда ударит гон и биология сделает выбор за него. Не спрашиваю, было ли то, что случилось на Дуэхавне, настоящим — или очередной игрой, в которую мы играем.

Я боюсь ответов.

— Тебе нравится? — голос приглушен, будто он неуверен. — Картина?

— Она прекрасна, — ногти впиваются в ладони, когда слышу, как он подходит ближе. — Завораживает. Будто они боятся отпустить друг друга.

— Это картины моей матери, — произносит он — теперь прямо у меня за спиной. — Она собирала искусство и истории со всех миров. Большинство книг здесь принадлежало ей. У нее была эта особенность — видеть красоту во всем, каким бы сломанным или малым оно ни было. Эта башня была ее личным убежищем, вдали от обязанностей. Где она могла просто… существовать. Быть беспорядочной, сложной версией себя, которую ей приходилось прятать от всех.

Мое горло сжимается.

— Розы?

— Принадлежали ей, — в этих словах сквозит что-то обнаженное и ноющее. — Она любила их. Нянчилась. Пела им, когда думала, что никого нет рядом и никто не услышит, как она затмевает певчих птиц.

Вина затапливает меня. Всё то время, что я насмехалась над заросшими садами, и в голову не приходило, что он сохранял отголоски той, кого любил, — что позволить розам дичать было не так больно, как обрезать память о ней.

— Мне так жаль. Я не знала…

— Откуда ты могла знать? — он издает резкий смешок. — Ты видишь в этой башне логово чудовища. Но даже у чудовищ когда-то были матери.

Что с ней случилось? Где она? Но я проглатываю свои вопросы, боясь разбить этот редкий миг уязвимости.

— Эта картина называется «Влюбленные», — его грудь прижимается к моей спине, горячее дыхание обжигает затылок. — Она висела в небесном саду моей матери столетиями. Пара Селестиалов, оказавшихся по разные стороны древней вражды.

— Селестиалов?

— Изначальных богов. Первых творцов от звезд, — его губы задевают мое ухо, будто он делится тайной. — Раньше существовало больше миров, чем только Вартена и Сциллари, но древние сражались за власть и разорвали свои миры на части. Говорят, их умирающая магия породила первых Вечных. Боги на этой картине были наследниками враждующих миров. Сколько бы правители ни отрывали их друг от друга, они снова и снова разбивались обратно друг о друга. Моя мать была одержима ими. Она проводила часы, глядя на эту картину.

Его ладонь ложится на изгиб моей талии, пальцы распластываются широко. Приходится напоминать себе дышать — жар растекается под кожей. Эта боль в груди разрастается, предательская и голодная, и в это мгновение слишком легко представить, что я — та женщина на картине, бессильная против притяжения того, кого не должна желать.

— Звучит так, будто они были идиотами, — выдыхаю я.

Тихий смешок.

— Без сомнений. Молодые, глупые и безрассудные. Они знали, что всё закончится кровью, — его голос становится ниже, грубее. — Это не остановило их от встреч в темных углах, чтобы кусаться, рычать, и трахаться, будто наступал конец света. Не могли оторвать друг от друга рук.

Как мы, — едва не говорю я, но проглатываю слова обратно. Потому что нет никаких «мы».

— Каждую ночь он приходил к ней, — произносит Волк, ладонь вычерчивает сводящие с ума круги на моем бедре. — Всегда в темноте. Без света, без имен. Полагаю, это позволяло им притворяться на какое-то время, что они не враги. Что хотеть друг друга — это нормально.

Зажмуриваюсь, вспоминая ветер, хлещущий волосы на Дуэхавне. Неумолимый дождь. Его тело напротив моего.

Поцелуй меня так, будто я не Бриони Девалиант.

Кем же ты хочешь быть?

— Как он касался ее? — вопрос срывается с губ прежде, чем могу его остановить.

Он выпускает рваный выдох. И затем меня пробирает дрожь от прикосновения его губ к впадинке между шеей и плечом — больше дыхание, чем касание.

— Мягко, поначалу, — он продолжает скользить ладонью по моему бедру, вверх и вниз, вверх и вниз, пока его рот блуждает по моей коже. — Осторожно. Он проводил костяшками по ее щеке и позволял своему дыханию играть на ее коже, — Волк задерживает касание губ на моем пульсе. — Будто не мог поверить, что она позволяет ему быть рядом. Что она не отталкивает его.

— А потом? — шепчу я.

— Потом он перестал притворяться, что может быть нежным, — его пальцы сжимают сильно и крепко. — Перестал вести себя так, будто не хочет разрушить ее. Будто не мечтал заполучить ее в свои руки с того самого дня, как увидел, — одна рука смещается ниже, задирая сорочку, скользя пальцами по коже внутренней стороны бедра. — Она хотела, чтобы он был с ней груб, — произносит он хрипло. — Чтобы был немного злым. Чтобы хватал, брал, и заявлял права, пока она не покроется метками, пока не останется сомнений, кому она принадлежит.

Я задыхаюсь, ногти впиваются в ладони, пока борюсь с желанием развернуться в его руках. Каждое грязное слово грозит утянуть меня под воду и разбить всю защиту.