— Потому что я триста лет делал больно всем вокруг, — он гладит мою щеку, пальцы касаются кожи нежнее крыльв мотылька. — Знаю: месть приятна, сперва. Чувствуешь себя могущественной, словно это ты держишь всё под контролем. Будто отбираешь обратно то, что у тебя украли, и переписываешь историю так, чтобы нож был в твоих руках. Но этого недостаточно. Никогда не будет. Ты разорвешь себя в клочья, выцедишь досуха, а та голодная пустота внутри просто проглотит всё и завоет, прося добавки.

— Тебе легко говорить, — отвечаю резко. — Ты когда-нибудь был бессилен? У тебя когда-нибудь отнимали всё?

— Да.

Что-то сильно сжимается в груди. Тысяча вопросов повисает в воздухе — неозвученных.

— Расскажи, что у тебя в голове, — шепчет он. — Всё хорошо. Я справлюсь с твоей тьмой.

И я…

Ломаюсь.

Отталкиваюсь от него и, шатаясь, поднимаюсь на ноги. Ледяной ветер хлещет в лицо, пока шагаю обратно к краю утеса — мне нужно пространство. Нужен воздух. Не могу позволить ему обнимать меня, пока разваливаюсь на куски, исповедуясь во всех своих уязвимостях перед врагом.

Но почему нет? Почему не рассказать кому-то? Почему не вывалить всё мое уродство к его ногам и не увидеть, сочтет ли он меня по-прежнему достойной быть его шедевром?

Камни, где мой дядя заколол меня, до сих пор ржавые от крови — даже сейчас. Я не могу отвести взгляд. Не могу перестать вспоминать. Рычащая, злобная тварь извивается в груди, отчаянно желая вонзить зубы и разодрать мир на части.

— Я хотела, чтобы это был ты, — произношу, обхватывая себя руками. — Тот, кто положит всему конец.

Волк молчит позади меня. Я уже в свободном падении, и правда, как битое стекло, сыплется из рта.

— То, что у меня было раньше… никогда по-настоящему не было жизнью. Истекала кровью там, где приказывали. Умирала так, как они хотели, чтобы я умирала. Мою волю отнимали до такой степени, что перестала узнавать собственное отражение.

Хруст гравия прорезает белый шум. Затем Волк оказывается у меня за спиной — не давит, не тянет. Просто дает опору.

— В конце концов, даже моя смерть не принадлежала мне, — с горечью говорю. — Когда сидела в той карете, пока Идрис вез меня сюда, не могла перестать думать: если это правда конец, если не уйду отсюда живой, то я заслуживаю, чтобы всё произошло на моих условиях. Так, как мы с тобой договаривались. Хоть одна вещь — полностью моя, даже если всего лишь способ, каким уйду из жизни.

Дрожь прокатывается по телу, ногти впиваются в ладони. Мне стоит замолчать. Нельзя отдавать ему еще больше себя. Но я не могу. Слова всё сыплются, и каждое режет глубже.

— Я боролась. Инстинкт, наверное. Звериная часть моего мозга была слишком глупа, чтобы понять, что меня уже не спасти. Брыкалась, вырывалась и царапалась, пока он не прижал меня к земле, — слезы стекают по щекам, и я вытираю их. — А потом Идрис бросил меня там. Одну. Истекающую кровью в грязи. Ты вообще можешь представить, каково это — умирать вот так? Выброшенной собственной семьей? По ночам мне не дает уснуть не нож. А то, что не стоила того, чтобы остаться. Не стоила того, чтобы сделать уход хоть немного легче. Я была ничем.

Камень, скребущий позвоночник сквозь плащ. Гравий, впивающийся в кожу, пока я вырывалась. Ладони на моем горле.

— Девалиант.

Голос Волка доносится откуда-то издалека, приглушенный пеленой. Не могу разобрать, забота это или нетерпение. Вой внутри головы нарастает до визга, и я не могу…

— Девалиант.

Отстраненно осознаю свое частое дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Отмечающее мой распад на части.

— Бриони.

Уверена, мне померещилось. То, как мое имя прозвучало из его уст, как этим трем слогам приданы тщательный вес и нарочитое намерение.

— Бриони. Эй, дыши, хорошо? Смотри на меня, — приказывает Волк. Он обхватывает мое лицо ладонями, кожа тепла. — Дыши. Чувствуй, как моя грудь движется напротив твоей.

Зажмуриваюсь и пытаюсь подстроиться под его дыхание, расширяя ребра в такт его на вдохе, двигаясь в унисон. Всё остальное отпадает — ветер, жестокий обрыв и уродливое пятно на камнях. Вот так, шаг за шагом прогрызаю путь обратно к себе.

Первые капли дождя шлепаются на щеки. Поворачиваюсь к влаге, в отчаянии, желая всего, что могло бы заземлить меня в теле, в настоящем.

И не позволяю себе думать.

Схватив Волка за рубашку, притягиваю его вниз, пока губы мужчины не зависают над моими. Пока не чувствую вкус пряности в каждом его выдохе, не ощущаю биение пульса всюду, где мы соприкасаемся. Секунды растягиваются. Момент, пронизанный ритмом дождя, нашими рваными выдохами.

Затем я приподнимаюсь и провожу губами по его губам.

Это едва ли поцелуй. Просто осторожное касание, бережный обмен дыханием. Нерешительный вопрос — и такой же нерешительный ответ, полный всех невысказанных вещей, что тлеют между нами. Его рот — откровение. Твердый и мягкий одновременно, легчайшая царапина щетины, то, как его дыхание слегка запинается, когда я открываюсь ему. Нежный, жадный голод.