Спотыкаюсь о силу воспоминания. Едва заметная потеря концентрации, крохотная прореха в фокусе, но трещина в доспехе — достаточно широкая, чтобы все те неуместные вспышки человечности начали сочиться наружу.

Блядь.

Бастьен бесшумно приземляется рядом, снежинки кружат меж извивающихся теней дымных крыльев. Безжизненная пустота глаз встречает мои, взвешивая. Оценивая. Выслеживая слабость.

— Хочешь рассказать что-то? — спрашивает он.

Не могу смотреть на нее. Не могу рисковать, чтобы он прочел болезнь, вырезанную на моем лице. Голод, пожирающий заживо.

— Ничего, — отвечаю я.

Тишина растягивается между нами. Не разрывая зрительного контакта, Бастьен наклоняет голову в сторону женщины.

— Тогда уверен, — это не будет для тебя проблемой.

Изображаю хрупкую усмешку, пальцы сжимаются на луке.

— Не хотел бы лишать тебя представления.

Приложить. Натянуть. Прицелиться.

Бастьен смотрит не только на меня. Он смотрит и на нее тоже — смакует каждый рваный вдох, запечатлевает ужас женщины в своей памяти. И я с уверенностью могу сказать, что он запомнит это. Возьмет эту мгновенную слабость и использует, как лом, чтобы вскрыть и копаться в моих внутренностях, пока не найдет гниль.

Так что давлю сожаление и пускаю стрелу, глядя, как гаснет свет в лице, которое так похоже на ее.

Всё, что осталось от моей совести, сморщивается еще немного.

Но чудовищам не дано выбора или счастливых концов, так что отсекаю это чувство, отсекаю всё, пока не остается лишь бездумное, механическое повторение. Приложить, натянуть, прицелиться. Пуск. Снова. И снова.

Это заканчивается. Всегда заканчивается, рано или поздно. Последнее тело падает, тишина подкрадывается обратно, а я остаюсь с этим проклятым мигом неуверенности, всё еще засевшим в мыслях.

— Не хочешь рассказать, что это, блядь, такое было? — голос Бастьена разрезает тишину.

Не свожу глаз с лука.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты колебался.

— Рука соскользнула.

Но он читает меня. Всегда. Что-то в моей позе, какая-то мельчайшая подсказка.

— Снова становишься сентиментальным, Волк? — раздается голос сверху, холодный и безжалостный, как пустота меж звезд. — Уже третий раз.

Бля-а-адь.

Алексиос приземляется в взмахе красно-черных крыльев, сила хлещет по моей коже. В его улыбке — обещание насилия.

— Опять что-то не дает покоя? — спрашивает он любезно. — Еще одна неудобная вспышка человечности, когда наводишь смертельный выстрел после столетий безупречной службы?

Заталкиваю чувства вглубь и хороню их там.

— Ничего, что я не смог бы вырезать.

— Мне просто ненавистно видеть, как ты совершаешь ту же ошибку, что и в Хеллевиге, — произносит Алексиос, укладывая крылья.

— А что случилось в Хеллевиге? — мягко спрашивает Бастьен.

— Волк решил поиграть с Бриони Девалиант вместо того, чтобы казнить ее, — говорит Алексиос. Его улыбка — острое напоминание, что он мог бы раскрыть брату, какого именно рода была та игра.

Предательство.

Взгляд Бастьена пришпиливает меня, как насекомое под стеклом.

— Как милосердно с твоей стороны, Эвандер. Проявлять любезность к Девалиант.

— Она мертва, — рычу я. — В чем проблема?

— Мертва, — повторяет Алексиос, — но не от твоей руки. И теперь у меня есть целый город, готовый разорвать себя на части, потому что ты всё еще не нашел труп, над которым эти идиоты будут рыдать. Теодора Девалиант шлет мне через Метку сообщения о мятежах на улицах, потому что ты оставил убийство какому-то человеческому полудурку вместо того, чтобы сделать всё как следует, — он подступает ближе, сила потрескивает вокруг него. — Вот с чего всё начинается, Волк. Сначала ты становишься неряшлив. Потом мягок. Затем заканчиваешь, как наши собратья, — привязанный к столу, пока люди вырезают из тебя части.

Он бросает многозначительный взгляд на тлеющие руины и растерзанные тела.

— Но я уверен, что тебе не нужно повторять этот урок. Не так ли?

— Этого не повторится, — говорю я.

— Нет. Не повторится, — алые глаза выстреливают в сторону моего брата. — Клинок, ты присоединяешься к охоте. Раз твой брат не может справиться с простым заданием, нужно, чтобы ты нашел то, что осталось от принцессы.

Мой желудок проваливается. Нет. Нет, нет, нет.

— Если она уже разодрана на куски, — продолжает он, — втяни Северина. Пусть использует магию, чтобы собрать гниющий остов40 во что-то узнаваемое. Я хочу тело. Хочу его в Хеллевиге. Хочу, чтобы они увидели ее.

Лед кристаллизуется в моих венах. Приходится физически сдерживать мышцы, чтобы не дрогнуть. Но Бас всё равно замечает — эту мельчайшую подсказку, панический сбой пульса.

Он всегда мог видеть меня насквозь.

— Будет сделано, — произносит он, глядя на меня.

Алексиос хмыкает.

— Хорошо. Начни с лесов за пепелищами. Там гнездится много ворон, — столько падали, чтобы клевать, — он кивает в небо. — Давай, иди.