А затем приставляет свой член и толкается в меня, выбивая дыхание из легких. Это больно — слишком сильно, слишком быстро. Но я хотела этого.

Волк замирает, каждая мышцав его теле каменеет.

— Девалиант… — его голос меняется, смягчается. — Ты…

— Стоп.

Мне не нужна его жалость. Не хочу, чтобы его заботило, что я никогда не делала этого прежде. Хочу дикого бога прямо сейчас. Так что толкаюсь назад, насаживаясь на него глубже, заставляя двигаться. Ногти скребут по камню, пока ищу опору.

— Ты сказал, что уничтожишь меня, помнишь? — смотрю через плечо, ловя его взгляд. — Так уничтожь.

Его глаза темнеют. Затем ладони сжимаются на бедрах достаточно сильно, чтобы остались синяки, и он отстраняется, оставляя лишь головку члена, продолжая растягивать меня.

— Ладони плашмя на камень, — приказывает он.

Я повинуюсь, упираясь.

Волк жестко вбивается, сила движения поднимает меня на носки. В том, как он берет меня, нет ничего нежного. Ничего осторожного. Только ноющее растяжение от члена, сладко-острая грань, — слишком-много-но-недостаточно. Только рычащая потребность и исступленное соитие двух существ, узнаю́щих зубы друг друга. Я больше не принадлежу себе — только ему. Что-то темное и голодное теперь живет под кожей.

Его руки хватают меня, рывками подавая назад навстречу каждому безжалостному толчку бедер. Будто он использует меня, вылепливая в то, что ему нужно, беря, что хочет, не спрашивая. Но разве я не велела ему? Разве это не делает нас равными? Ведь я тоже использую его.

Кажется, могу умереть, если он остановится.

Это осквернение. Надругательство. Наслаждение такое острое, что не могу дышать, не могу думать, не могу сосредоточиться ни на чем, кроме удовольствия, разливающегося по венам. Разрядка витает где-то близко, оставаясь за пределами досягаемости. Эта спираль жара, то, за чем я гонялась одна в постели по ночам, воображая его руки вместо моих. Почти, почти, почти…

— Сильнее, — говорю я.

Голос даже не звучит как мой, но это неважно. Потому что хочу почувствовать это завтра. Нужно напоминание, что хоть раз я не была осторожной. Не была умной. Просто взяла то, что хотела.

Его зубы находят мое плечо — без нежности, без разрешения. Толчки становятся резче, он трахает меня глубже, быстрее, не заботясь, больно ли. У меня будут синяки завтра там, где его пальцы впиваются в меня, но я хочу их. Нуждаюсь. Заслужила каждый из них.

Он вбивается жестче, темп карающий. Растягивая меня, наполняя. Проникая так глубоко.

— Ты не представляешь, — задыхается он, дыхание рваное, — сколько раз я думал об этом. О том, чтобы испортить всю эту красоту. Увидеть, как ты выглядишь, когда я тебя трахаю.

— И как я выгляжу?

Он тихо выдыхает мне в ухо:

— Ты выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.

Я чувствую всё. Жар его тела, прижатого к моему, пряный запах, жесткие шлепки бедер. Звезды прочерчивают небо, и их свет ложится на его кожу, на мою, на те места, где мы соединены. Он сжимает меня так крепко, что становится больно. Будто если ослабит хватку хоть немного, исчезну.

И я даю ему то, что он хочет.

Я отпускаю себя.

Удовольствие разрывает, яростное и внезапное. Запрокидываю голову к звездам и кричу, отдаваясь наслаждению. Не могу дышать, не могу думать. Только плотный жар тела Волка не дает мне утонуть, не дает упасть. Ногти скребут по камню, ломаясь, кровоточа. Но мне всё равно.

— Эвандер.

Его пальцы впиваются в мои бедра, пока он вбивается в меня в последний раз, ритм сбивается. С проклятием он бьет рукой по скале рядом с моей головой, разбивая глыбу под кулаком. Жар его разрядки жжет меж бедер. После нескольких неглубоких толчков он замирает, накрывая мое тело своим.

С минуту нет ничего, кроме нашего дыхания — мое рваное, его глубокое. Будто мы оба тонули.

Лоб Волка покоится между моих лопаток, ладони нежно оглаживают бока. Я позволяю себе смаковать эту неподвижность, со сладкой болью, распускающейся в местах, которые, и не знала, что могут чувствовать себя так хорошо.

— Бриони, — шепчет он.

Мое имя не должно звучать как молитва. Как обет. Но это так, и это выбивает что-то внутри — эмоцию, слишком огромную, чтобы сдержать, давящую на легкие. Это чувствуется как уязвимость. Как ужас. Как что-то яркое, хрупкое, изголодавшееся по всей его мягкости. Внезапно мне больно дышать, свет расширяется и расширяется, пока не начинает казаться, будто проглотила звезду — слишком много, слишком подавляюще, сжигает изнутри.

Я хочу вырезать это.

Но вот в чем штука с падением — ты никогда не думаешь об ущербе, пока не оказываешься на полпути к земле.

— Эй, — Волк разворачивает меня, эти глаза с золотым ободком изучают мое лицо. — Ты в порядке?

Каждое прикосновение его пальцев — признание, заявление права. Как будто он еще не владеет каждым дюймом меня. Как будто это чувство не горит в моей груди.