Оскаливаю зубы, рычание подступает к горлу.

— Ты расписала то, что принадлежит мне, секс-инструкциями для других богов.

Ее брови взлетают при словах «то, что принадлежит мне», и будь я хоть чуть-чуть более вменяем, сейчас пошел бы на попятный. Всё отрицал. Не говорил бы глупостей. Но лихорадка колотится в голове, настаивая: эти символы — для меня, и каждому, кто их видел, нужно вырвать глаза.

— Ей нужно было выглядеть как все, — настаивает Амара, потому что у нее явно бешенная тяга к смерти. — Нанесла самые распространенные.

— Ее могли раскрыть. Она могла умереть. Так что заткнись, пока еще позволяю тебе дышать.

Челюсть Амары сжимается, но она достаточно умна, чтобы не давить. Точно знает, насколько я близок к одичалому состоянию сейчас.

Вместо этого она оборачивается к Девалиант.

— Те демисы не знали ничего полезного о твоей сестре, так что отправлюсь в Хеллевиг сама и выясню, что происходит. Вернусь утром, когда Этерия пройдет. Могу отвести тебя к себе, пока ситуация Волка… не стабилизируется.

И это в точности то, чего не следовало говорить, потому что слова задевают какой-то примитивный переключатель в моем мозгу. Словно змеей обвиваю рукой талию Девалиант, притягивая крепче к своему боку. Рычание подступает к горлу.

Моя. Остается со мной.

— Волк, — голос Девалиант мягок. Задыхающийся. — Я остаюсь. Всё хорошо.

Меня пробирает дрожь. Что-то раскалывается в груди от ее слов. Унизительный звук, близкий к урчанию, рокочет во мне, пока зарываюсь носом в нее, вдыхая ее. Прижимаюсь губами прямо к символу на ее шее, означающему моя.

— Если на ней будет хоть одна отметина, о которой она не взмолится… — Амара оставляет угрозу висеть между нами.

Я уже расправляю крылья.

— Ага, понял.

И вот мы в воздухе, город проваливается прочь, пока не становится лишь размытым пятном света далеко внизу.

Сдергиваю вуаль Девалиант, чтобы лучше чуять ее, — утонуть в запахе, сводящем с ума. Девалиант прячет лицо у моей шеи, и ее пробирает дрожь, пальцы сжимаются на моих плечах. Так близко к самой чувствительной части крыльев — эрогенным кроющим перьям у самого основания. Ни один любовник никогда не касался меня там, и это безумие, что я вообще обдумываю приказать ей сделать это.

Ночное небо раскалывается вокруг нас, звезды разбиваются в ленты цвета, что кружат и танцуют во тьме. Свет играет в серебряных волосах Девалиант и присыпает ее кожу мерцающим опалом. Она — самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Мне следует что-то сказать. Заверить, что она не будет вот-вот трахнута до полусмерти зверем, носящим мою кожу. Что где-то под гоновой лихорадкой я всё еще способен на вменяемость.

Но это было бы ложью, и уж если ничего другого предложить не могу, окажу Девалиант достоинство честности.

В мгновение ока башня появляется в поле зрения. Целюсь в сад и бесшумно приземляюсь на землю. Осторожно — так осторожно — опускаю Девалиант на ноги и силой отступаю назад.

— Иди внутрь, — изумлен, что слова выходят хоть сколько-то разборчивыми. — Сейчас. Пока не забыл, как быть осторожным с тобой.

Она медлит, и я думаю: Да. Блядь, пожалуйста. Просто дай мне повод сорваться. Повалить тебя и взять то, что хочу…

Девалиант, должно быть, видит что-то в моем взгляде, потому что начинает двигаться прежде, чем успеваю поддаться порыву. Следую за ней по коридорам, держась достаточно близко, чтобы слышать быстрые выдохи. И только когда мы добираемся до ее покоев, мой контроль наконец разбивается вдребезги.

Она оказывается заперта между моим телом и дверью прежде, чем успевает хотя бы ахнуть. Звук, что она издает, испепеляет последние ошметки рациональной мысли. Девалиант запрокидывает голову, открывая горло, — подношение и капитуляция.

Вот, — говорит этот жест. — Ты можешь взять меня. Я уступаю.

— Эвандер, — рваный шепот.

Разумеется, она использует мое имя именно сейчас, когда схожу с ума от желания, и этого достаточно, чтобы столкнуть меня за грань.

Беру ее рот так же, как возьму всё остальное в ней, — языком и зубами. Голодно и благоговейно. Буду поклоняться каждому дюйму, пока мое имя не отпечатается на ее костях. Пока от меня не останется ничего, кроме того, что она пожелает сохранить.

Она издает звук — полумолитва, полумольба. Умоляет взять ее. Представляю себя спутанным в ее конечностях, внутри нее. Представляю, какой мокрой она была бы, как звучала, когда я двигался. Стала бы она цепляться за меня, как сейчас? Захотела бы, чтобы брал ее жестче?

— Символ на твоей шее? — шепчу. — Он просит, чтобы кто-то поставил на тебе Метку этой ночью.

Она тяжело сглатывает.

— А ты бы поставил? Если бы я не запретила тебе?

Я не могу. Ты не для меня.

Поэтому носком распахиваю дверь и мягко подталкиваю ее через порог.