И он начал делать замечания. Порою нелепые, почти абсурдные.

Однажды утром, когда я поставила на стол сахарницу, он подошёл, взял её и ткнул пальцем в белую массу:

— А это что?

Я подошла ближе, заглянула в сахарницу. На поверхности сахара сидел крошечный муравей, пытавшийся выбраться из сладкой ловушки.

— Муравей, — ответила я удивлённо. — Здесь природа, они везде. Я не виновата, что муравьи тоже любят сахар.

— Не виновата? — переспросил он, поднимая на меня холодный взгляд. — Ты должна следить за такими вещами. Это твоя работа — чтобы в еде не было насекомых. И мух здесь полно, — смахнул он одну муху, усевшуюся на стол. — Почему не травишь?

Я почувствовала, как внутри закипает обида.

— Как я потравлю мух на улице? — возразила я. — Вы же сидите под навесом, а не в палатке. Это открытое пространство. Мухи будут всегда.

— Неважно как, — отрезал он, даже не взглянув на меня. — Но ты должна за этим следить. Ты повариха.

Он сказал это так, будто я была полной дурой, неспособной понять элементарных вещей. Я поджала губы, чтобы не сказать ничего лишнего. Мужчины за столом замерли, опустив глаза в тарелки. Никто не проронил ни слова.

Я сглотнула комок в горле и кивнула.

— Хорошо. Я учту. Только купите москитную сетку, я сама её приколочу к навесу.

Но на этом он не остановился.

На следующий день он нашёл меня на кухне, когда я нарезала овощи. Увидев, что я работаю без перчаток, он подошёл и резко сказал:

— А руки ты помыла перед тем, как начать резать?

Я замерла с ножом в руке.

— Конечно, помыла. Я всегда мою руки перед готовкой.

— И как я должен это проверить? — спросил он, скрестив руки на груди. — Я не видел, как ты их мыла.

— Я постоянно их мою, ведь я на кухне работаю, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Если хочешь, могу помыть ещё раз при тебе.

— Не нужно мне демонстраций, — бросил он и вышел, хлопнув дверью.

Я стояла посреди кухни, сдерживая волну гнева и обиды.

«За что? — крутилось в голове. — Что я сделала не так? Почему он так со мной?»

Но самое ужасное было то, что он и дальше продолжал делать замечания при всех. Каждое его слово звучало как приговор, и каждый раз я чувствовала на себе взгляды мужчин — сочувствующие, но беспомощные.

Никто не смел вступиться за меня, все боялись перечить Андрею. Он был здесь главным, он платил им зарплату, и они не рисковали своим местом ради какой-то поварихи.

Только один раз за меня попытался заступиться Саныч.

Это случилось, когда Андрей снова придрался к тому, что я недостаточно быстро накрываю на стол. Я уже почти привыкла к его придиркам, но в тот момент у меня задрожали руки, и я чуть не уронила тарелку. Саныч, стоявший неподалёку, подошёл и тихо сказал:

— Андрюх, ты чего к девчонке цепляешься? Она же старается. Посмотри, как она готовит — никто из моих ребят столько не съедал за всю стройку. А ты её всё критикуешь и критикуешь...

Я застыла, ожидая, что Андрей смягчится, что хоть кто-то скажет ему правду. Но Андрей резко повернулся к Санычу и выпалил:

— А ты адвокатом ей работаешь? Делай своё дело и не вмешивайся!

Саныч вздрогнул, открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом просто махнул рукой и отошёл. Больше он не пытался за меня заступиться. Я видела, как он виновато опускает глаза, проходя мимо, и понимала, что он тоже боится.

«Что-то тут явно не так, — думала я, возвращаясь в свой дом после очередного рабочего дня. — Не похож Андрей на человека с биполярным расстройством. Он был другим. Он улыбался, шутил, говорил тёплые слова... А теперь будто подменили человека».

Глава 21

Я сидела на своей старой лавке, обхватив голову руками, и пыталась найти объяснение. Несколько раз я прокручивала в голове тот вечер, когда он впервые проявил ко мне грубость. Мы сидели за столом, пили чай, ели пирог... Он сказал: «Из твоих рук даже яд выпью». А потом телефонный звонок. И всё изменилось.

«Кто ему позвонил? — спрашивала я себя в сотый раз. — Что такого ему сказали?»

В голову приходили разные версии. Может быть, он наводил обо мне справки. Узнал, что у меня есть муж, и решил, что не хочет связываться с замужней женщиной? Понимал, что чем больше общается со мной, тем сильнее привязывается, и решил вот таким жёстким способом оттолкнуть меня.

Или, может быть, ему кто-то наговорил на меня гадостей — что я воровка, что я использую людей, что я не та, за кого себя выдаю.

Но я знала, что за мной нет никаких грехов. Только один — что я замужем. И это меня мучило больше всего.

«Если дело в этом, — думала я, — то он мог бы просто сказать. Я бы объяснила ему, что собираюсь разводиться, что моего мужа больше нет в моей жизни. Но он даже не даёт мне шанса объясниться».