Голос за дверью звучал холодно и отстранённо, будто я была для него чужим человеком. Я стояла под пустым душем, мокрая, с шампунем на голове, и чувствовала, как внутри поднимается волна обиды, смешанной со страхом.

«Что с ним сегодня такое? Почему он так со мной разговаривает? Неужели я что-то сделала не так?»

Я быстро смыла шампунь остатками воды, которая ещё держалась в трубах, вытерлась полотенцем и надела халат, дрожа от холода и от обиды.

Когда я вышла из кабинки, Андрей стоял в нескольких метрах от двери, спиной ко мне. Его поза была напряжённой, он смотрел вдаль, на тёмный лес за участком, и не оборачивался.

— Андрей, — позвала я тихо.

Он медленно повернулся. Лицо его было непроницаемым, но в глазах я увидела что-то, что заставило меня замереть на месте. Там была боль. Глубокая, затаённая боль, которую он пытался скрыть за маской холодности.

— Что случилось? — спросила я, делая шаг к нему. — Ты можешь мне объяснить?

— Ничего, — ответил он коротко. — Иди домой, Лена.

— Но я хочу понять, — настаивала я. — За что ты так со мной? Мы же недавно с тобой сидели, пили чай, смеялись...

Он сжал челюсти, я увидела, как желваки заиграли на его скулах.

— Это не имеет к тебе отношения, — сказал он глухо. — Просто оставь меня сегодня в покое. Пожалуйста.

Я хотела возразить, что он не прав, что я могу ему помочь, если он просто позволит мне это сделать, но увидела в его глазах усталость. Он выглядел так, будто нёс на своих плечах неподъёмный груз. И он явно не хотел, чтобы ему помогали.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я пойду. Но завтра мы поговорим.

Я развернулась и пошла к своему дому, чувствуя его взгляд на своей спине. Ноги дрожали от холода и волнения, но я шла ровно, стараясь не показывать, как мне обидно и страшно.

«Что же с ним случилось? — думала я, заходя в дом и закрывая за собой дверь. — Что за звонок так изменил его? И почему он не хочет рассказывать?»

Я села на кровать, обхватив колени руками, и уставилась в одну точку. Внутри меня боролись два чувства: обида на его резкость и странная, почти материнская жалость, которую я к нему испытывала. Я не знала, что произошло в его жизни, но я видела, как сильно это на него повлияло.

«Завтра, — прошептала я в пустоту комнаты. — Завтра я обязательно узнаю, что случилось. И если он позволит — помогу ему».

Я легла в кровать, но долго не могла заснуть. В моей голове крутились его слова: «Из твоих рук даже яд выпью». И его холодный голос за дверью душевой. Он казался мне двумя разными людьми. И я отчаянно хотела понять, какой из них настоящий.

Глава 20

Следующая неделя была кромешным адом.

Нет, мне не было сложно работать. Напротив, с каждым днём я чувствовала себя всё увереннее у плиты, движения становились отточенными и быстрыми, а блюда — более разнообразными и вкусными.

Я научилась чувствовать индукционную плиту, привыкла к её капризному характеру, знала, на какой мощности лучше жарить мясо, а на какой — тушить овощи. И я перестала бояться, что пересолю или недосолю.

Я даже начала экспериментировать: добавляла в привычные блюда новые специи, пробовала необычные сочетания, и каждый раз результат превосходил мои ожидания. Мужчины уплетали мою еду с таким аппетитом, что я видела это по пустым тарелкам и довольным лицам. Они брали добавку, иногда по две-три порции, а под конец обеда сидели, откинувшись на спинки скамеек, и довольно поглаживали животы.

Но вот странность: несмотря на это, они почему-то перестали меня хвалить. Раньше я слышала «спасибо, хозяюшка» и «вкуснятина» почти после каждого приёма пищи. Теперь же за столом стояла тишина. Мужчины ели молча, быстро, и сразу расходились по своим делам, не глядя в мою сторону. Будто я была невидимкой.

Я замечала, как они переглядываются между собой, когда я прохожу мимо. Как опускают глаза, если я случайно встречаюсь с кем-то взглядом. Как отворачиваются, когда я выношу еду. И даже тот кудрявый парень, который первым похвалил мою гречку в первый день, теперь смотрел куда угодно, только не на меня.

«Что происходит? — думала я, стоя у плиты и помешивая суп. — Неужели я чем-то провинилась? Они же едят с таким удовольствием, но молчат...»

Я осторожно посмотрела в окно. Мужчины сидели на брёвнах, перекуривали. Колян стоял в стороне от всех, как всегда, но теперь и остальные вели себя так, будто я была для них чужой. Только Саныч иногда кивал мне издалека, но и он больше не подходил, не говорил тёплых слов. Лишь однажды, когда я проходила мимо с кастрюлей, он тихо сказал:

— Вкусно, Лена. Очень.

Я улыбнулась ему, и в ответ он виновато опустил глаза, словно его поймали на чём-то запретном.

Но самым тяжёлым было отношение Андрея.

Если раньше он хотя бы иногда улыбался мне, благодарил за ужин, изредка оставался на чай, то теперь он будто превратился в каменную стену. Его лицо стало непроницаемым, голос — резким и приказным. Он перестал заходить в дом, где я готовила, и общался со мной только через приоткрытое окно или на улице, при всех.