По лицу Ханны Макс читал, какая в ней идёт борьба. Но в конце концов она отступила на шаг и приоткрыла дверь чуть шире.

— Ну хорошо. Можно прямо здесь? Я одна. Если впущу вас в дом, отец с ума сойдёт.

Макс кивнул.

— Понимаю и считаю это совершенно правильным. Хорошо, что ты такая осторожная.

— Так что вы хотите узнать?

Макс выждал ещё мгновение, прикидывая, стоит ли вообще задавать вопрос, который мучил его больше всего. И главное — как его лучше сформулировать. В худшем случае Ханна замкнётся наглухо и говорить с ним больше не станет. Но другого случая остаться с ней с глазу на глаз могло уже и не представиться.

— Вопрос, может, тебе и неприятен, но он страшно важен. Если вспомнить последние недели перед исчезновением Лени — она тебе никогда не говорила, что что-то не так?

— Вы о чём?

— Ну, дома, например. Может, как-нибудь обронила про отца что-то такое, что тебе показалось странным?

Макс заметил, как на короткий миг изменилось лицо девочки. Вспомнил: то же самое подметил и при первом разговоре с ней. Тогда речь шла о школьном рюкзаке Лени — и о том, откуда тот мог взяться в доме отца, если Лени не оставила его там сама.

Но через две секунды миг прошёл.

— Нет. Такого она никогда не говорила.

— Точно? — не отступал Макс.

— Да, точно. Мне пора в дом.

Макс понял, что всё кончено. Случилось то, чего он опасался: Ханна замкнулась.

— Ну хорошо, — сказал он. — Жаль. Я надеялся…

— Нет, — отозвалась она, и в следующий миг дверь захлопнулась у него перед носом.

Один-два вдоха он смотрел на тёмно-серую поверхность, потом отвернулся. Ханна почти ничего ему не сказала, но всё же, сама того не сознавая, помогла: в одном он был уверен — на последнем вопросе она солгала.

Он сел в машину и поехал. Держал путь к начальной школе, куда ходила одна из двух недавно похищенных девочек.

Куда ходила изнасилованная и убитая девочка, — поправил он себя.

На полпути позвонила Кирстен.

— Привет, братишка, как ты? — спросила она так, что сразу становилось ясно: она почему-то тревожится.

— У меня всё хорошо, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее.

— Точно?

— Ладно, выкладывай. Что стряслось?

— Мне только что звонил Хорст. Он за тебя переживает.

Бёмер! Вот болтун.

— Ну, я ему ещё кое-что скажу.

— Нет, не скажешь, — отрезала Кирстен. — Он твой друг, и ему важно, чтобы у тебя всё было хорошо.

— Да, да, — отмахнулся Макс. — Но у меня всё хорошо, и пусть господин Бёмер изволит оставить тебя в покое — вот это я ему и скажу.

— Макс… — голос Кирстен снова смягчился, стал почти материнским. — Хорст рассказал мне, что советовал тебе взяться за это дело — так же, как и я. Мы оба считаем, что тебе не хватает следственной работы. Он, как и я, знает, как сильно ты любил свою профессию. Но если из-за этого дела тебе плохо — брось его. Может, я и ошиблась. Может, и правда лучше всего, если ты сосредоточишься на том, чтобы готовить будущих полицейских.

— Кирстен, послушай. Да, верно, я и сам с собой воевал, но это уже позади. Теперь я знаю: то, чем я занимаюсь, — правильно, и у меня всё по-настоящему хорошо.

— Честно?

— Да.

— Самое-самое честное слово?

Макс невольно усмехнулся. Самое-самое честное слово в их детстве было высшей клятвой. Обещание, которое надо сдержать при любых обстоятельствах, или утверждение, которое непременно должно быть чистой правдой. И ведь ни один из них ни разу этого обещания не нарушил.

Когда он в последний раз слышал это выражение, Макс уже и не помнил, но оно всколыхнуло чувства, которых он давно не испытывал, — беззаботность и детскую веру в то, что в конце всё всегда будет хорошо.

— Да, самое-самое честное слово, — мягко сказал он, и на сердце стало чуть тяжело.

— Тогда ладно. Тогда я тебе верю. Когда заглянешь?

— Скоро. Я дам о себе знать, хорошо?

— Хорошо. До скорого.

Макс задумчиво отключился. Обычно он радовался каждой встрече с сестрой и пользовался любым удобным случаем побыть с ней. Но сейчас всё в нём противилось этой встрече, и тут даже самоанализ не подвёл. Он догадывался, в чём дело. Любой ценой ему хотелось избежать того, чтобы Кирстен хоть как-то соприкоснулась с этим расследованием. Каким бы вздорным это ни казалось, он боялся: если за ним следят, он приведёт следящего прямиком к сестре — и, чего доброго, наведёт на мысль использовать её как рычаг давления.

Он горько усмехнулся, покачал головой и сказал вслух:

— Ну чем не паранойя.

Мысли так и норовили зажить своей жизнью и пуститься в путешествие в прошлое. На девять месяцев назад. Уже всплывают первые картины: он видит самого себя с запиской в руке, которую перечитывает снова и снова…

Изо всех сил он отогнал воспоминания, заставил себя смотреть только на дорогу впереди и думать о том, что собирался сделать.