Она снова смотрит в холодные глаза, придвинувшиеся совсем близко, борется с тем, чтобы они её не загипнотизировали, и наконец заставляет себя отвести взгляд. Вместо этого впивается глазами в нить слюны, что повисла на отвисшей нижней губе и теперь, покачиваясь, тянется к её лицу.

Отвращение перехватывает горло, пульс бешено колотит в висках. Но сейчас её телом владеет не только страх — ещё и ненависть. Когда лицо опускается ещё ниже, когда её обдаёт пропитанным алкоголем хриплым дыханием, она открывает рот в нескончаемом крике…

Глаза распахиваются. Она оглядывается и понимает, где находится. Бешено колотящееся сердце мало-помалу стихает.

Ладонь скользит по влажному лбу, стирает холодный пот.

Прошлое. Оно снова её настигло. Также как и много раз до этого.

Безумная паника, отвращение… с каждой секундой они теряют ту силу, что только что делала их такими реальными. Она знает: через пару минут всё уляжется. Так бывает всегда. А потом возвращается холод, который её бережёт.

Она поднимает выпавший из руки смартфон, включает экран и снова впивается взглядом в жирные строки.

Она знает: как и всегда, что-то останется.

Ненависть. И всё же на этот раз иначе.

На этот раз она безудержна.

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

Глава 23

ГЛАВА 23

Без малого в девять Макс глубоко вздохнул и с закрытыми глазами откинулся на спинку дивана. Давно он не был так взбудоражен.

После разговора с Бёмером он много передумал и исписал кучу страниц. Обрывки мыслей об известных моделях поведения маньяков и педофилов, о показаниях Бенца и Ханны, о собственных разговорах с Менкхоффом. Но и о себе самом.

Он мысленно прошёл свой путь за последние месяцы — от ухода из полиции через разговор с бывшим наставником, профессором Борманом, несколько недель спустя, после которого Макс и стал преподавать в университете, и вплоть до нынешнего решения помочь Роберту Бенцу.

Проанализировать себя ему, разумеется, не удалось — да он и не пытался. И всё же за минувшие часы он снова многое в себе понял — то, что в последние месяцы упорно отгонял.

Что ещё с детства он горел желанием пойти в полицию, потому что не выносил несправедливости, которую одни люди причиняют другим.

Что его сводила с ума мысль: преступника не поймают, и он сделает то же самое снова, и снова, и снова. До тех пор, пока не явится тот, кто сделает всё, что в его силах, не щадя ни усилий, ни себя, и не выведет этих тварей из игры.

Что ещё ребёнком он представлял, каково это — твёрдо знать: ты спас чьи-то жизни, уберёг людей от участи стать следующими жертвами.

Но именно в этом и крылась проблема, которая в итоге положила конец его службе.

Когда девять месяцев назад он уволился из уголовной полиции, он сделал это не из страха получить рану. И не потому, что хотел навсегда порвать с профессией или что у него поменялись взгляды. Будь причина в этом, он вряд ли уже через несколько недель взялся бы преподавать, чтобы вооружить молодых полицейских знаниями для успешной борьбы с преступностью всех мастей.

Нет, к этому шагу его подтолкнуло другое. Была, конечно, тревога за сестру, страх, что один из этих безумцев снова причинит ей зло. Но главная причина ухода крылась в системе.

Разумеется, он с самого начала понимал, что как полицейский заведомо в проигрыше — ведь, в отличие от преступников, он обязан соблюдать служебные инструкции. С этим он смирился, считая, что инструкции необходимы — хотя бы для того, чтобы заранее исключить злоупотребление полномочиями. Отчасти изъян возмещался тем, что в распоряжении следователя была огромная информационная сеть и новейшая техника.

Чего он не предвидел — и что поначалу ошеломляло, а потом всё больше бесило, — так это политиков, которым популистские успехи в определённых слоях населения, а с ними и шанс переизбраться, были, как видно, важнее честного и справедливого отношения к собственным полицейским. Которым не хватало мужества встать на защиту своих служащих и тем самым, возможно, пойти против модных политических течений; которые ещё больше усложняли следователям работу — открытым недоверием и всё более оторванными от жизни, безумными предписаниями.

Не предвидел он и судей, что отпускали преступников на свободу или отделывались смехотворными условными сроками — после того, как те приставали к детям или женщинам, а то и насиловали их. Судей, которые рассыпались в понимании к преступникам, а пеклись, судя по всему, не о защите и будущем жертв, а о судьбе самих насильников.

И это — после того, как следователи вроде Макса неделями, а порой и месяцами кропотливо работали, чтобы наконец их поймать. Преступников, которые нередко сразу после освобождения принимались искать новую жертву.

Вот что было главной причиной его ухода — не страх за себя и даже не страх за Кирстен, хотя долгое время он именно так и думал.