— А куда Достерт поедет из тюрьмы? Домой?

— Понятия не имею. Хотя — как мне его ни жаль — это уже его личное дело, тут я ему не помощник.

— Ну что ж…

Гёбель скептически взглянул на него.

— Что-то ещё?

— Да вот… Теперь мы знаем, что запись подделали и, стало быть, женщину Патрик Достерт не истязал и не убивал. Но кто это сделал на самом деле — у нас ни малейшего представления.

— Ох, господи! — вырвалось у Гёбеля. — Опять двадцать пять? Я тебя понимаю и целиком согласен, что преступника нужно поймать как можно скорее, но это, в конце концов, не наша работа. Ты же знаешь, как распределены роли. Полиция ловит преступников, а мы пытаемся доказать, если они ошиблись. Так это устроено. Своё дело мы только что сделали — теперь снова очередь государства.

— Твоя правда. И всё-таки я ещё немного покопаюсь.

— Делай что хочешь, тебя ведь не остановишь. А я позабочусь, чтобы мой клиент вышел на свободу как можно скорее.

В явно прекрасном настроении Гёбель скрылся в кабинете и тут же появился снова — с пиджаком в руке.

— Ну, пойду вызволять человека из тюрьмы.

Я сразу замечаю, что надзиратель, отпирающий мою камеру, держится не как обычно. Почти все охранники всё время моего заключения вели себя корректно, но с явной дистанцией. Ни улыбки, ни единого личного слова: выходите, следуйте за мной, вас ждут на допрос, к вам посетитель…

Пён — так зовут надзирателя, что стоит сейчас перед открытой дверью моей камеры, — улыбается.

— Что случилось? — спрашиваю осторожно, но без опаски.

— К вам посетитель, Достерт, — говорит он и кивает куда-то в сторону. — Ну же, идёмте, уверен, этот визит вам понравится.

Я выхожу из камеры и останавливаюсь рядом, пока он не кивает мне; потом шагает рядом — на удивление расслабленно. Наручники он мне не надел. Впервые меня ведут в комнату для свиданий без этих железяк. Что тут происходит?

Визит мне понравится… сказал Пён. Так он считает. Неужели жена всё-таки решила навестить меня ещё раз? И он думает, что я этому обрадуюсь?

Больше мне сейчас никто не приходит на ум — никто, кому была бы небезразлична моя судьба, кому я особенно обрадовался бы. По той простой причине, что таких людей больше не осталось.

Нет, об этом я сейчас думать не буду!

Мы подходим к шлюзовой двери, Пён смотрит в камеру над ней, и мы ждём, пока её откроют. Потом ждём в тесном тамбуре, пока следующую дверь откроет кто-то другой — из соседнего помещения (мера безопасности).

Наконец мы на финишной прямой — в длинном, выбеленном коридоре, в дальнем конце которого стеклянная дверь ведёт в комнату для свиданий.

Доходим до неё, Пён открывает, мы входим. Я вижу доктора Гёбеля, его лицо, его улыбку, и внезапно вскипающая надежда поднимает во мне что-то, чему я не смею дать волю — из страха разочароваться.

Когда я подхожу к адвокату, он встаёт со стула и кивает мне, по-прежнему улыбаясь.

Мне не хватает руки на плече, которая направила бы меня к стулу напротив. Коротко оглядываюсь — Пён остался у двери. Выражение его лица трудно передать словами. Довольное? Пожалуй да.

— Господин Достерт, я к вам с очень хорошими новостями, — начинает доктор Гёбель, и у меня подкашиваются колени. Я опираюсь о стол и опускаюсь на стул, не сводя с адвоката глаз.

— Хорошими новостями? — переспрашиваю и сам слышу, как тонко звучит мой голос. Нет, не тонко. Робко, с надеждой.

Гёбель тоже садится и говорит:

— Вы готовы?

— Не знаю, — отвечаю честно. — Кажется, да.

— Хорошо. Я только что получил подтверждение: запись из гостиной Яны Гелен однозначно поддельная, — объявляет он.

— Это… это… — заикаюсь я и от счастья не могу подобрать нужных слов. А потом меня вдруг покидают все силы, и я чувствую, как оседаю в себе. Это просто слишком. То, на что я так надеялся, едва не лишает меня рассудка, когда наконец сбывается: доказательство, что я невиновен.

— Я же говорил, — слышу собственный шёпот и одновременно чувствую слёзы, что текут по щекам. Мне не стыдно, я даже не обращаю на них внимания.

— Я повторял это снова и снова, и никто мне не верил. Даже жена. Но я ведь говорил.

— Да, говорили, — подтверждает доктор Гёбель. — А я вам поверил и сделал так, чтобы вашу невиновность доказали.

— Это просто… безумие. Что теперь? — спрашиваю я.