Но я всё равно пользуюсь временем, что у меня тут есть, чтобы рассказать наконец и неофициальную часть моей истории. Теперь это уже ничего не меняет — так зачем отказывать себе в самом лучшем? В том гениальном ходе, благодаря которому я вышел бы сухим из воды, не объявись эта мстительная стерва.

Ноутбук мне, к сожалению, выдают теперь лишь на полчаса за раз, поэтому заключительную часть я пишу от руки в красивой книжице. Её раздобыл мне адвокат. Некий адвокат Шнёллинг.

Доктор Гёбель защищать меня больше не пожелал.

Раньше, в детстве, я, пожалуй, начал бы эту запись словами: «Дорогой дневник…» Если бы в детстве отважился правдиво записывать в дневник всё, что со мной происходило, — что, разумеется, было бы совершенно немыслимо. Найди старик такое и прочитай — мне пришёл бы конец. Он забил бы меня до смерти. А мать, эта трусливая, коварная тварь, как всегда, отвела бы глаза и нашла бы убедительное объяснение, почему старый мерзавец иначе не мог. Но это прибережём на потом.

Пейпербланк — так называют эти чистые страницы, переплетённые в дивно оформленные цветные обложки. У моей поверхность красная, с шелковистым отливом и тёмным узором. Здесь она совершенно не к месту. Точно вещица из другого мира.

Но довольно об этом — речь ведь не о носителе, а о содержании, которым я его сейчас наполняю.

С чего бы начать?

Забавно: тем же вопросом я задавался и в начале своей истории. Официальной, разумеется, — она уже хотя бы тем оправдала своё назначение, что её тайком читали в тюрьме.

Эти идиоты — до чего же они предсказуемы. Как легко ими управлять, если взяться за дело с умом.

И я уверен: с каждым, кто прочтёт мою официальную историю, выйдет ровно то же самое. Я собираюсь издать её книгой и нисколько не сомневаюсь — будет бомба. Бестселлер. И все клюнут на удочку. По крайней мере, до этой части.

Начнём с моего первого раза. А значит, и с матери. И нет, я не про секс.

Я до сих пор помню, как это впервые из меня вырвалось. Восемнадцать лет, учёба на экспедитора. Штеффи была не первой моей девушкой, но первой, с кем я продержался дольше двух-трёх недель.

Хорошенькая — что замечал, увы, не только я. Меня с самого начала бесило, как на неё пялятся другие парни. Однажды вечером я заехал за ней, она села в машину — а блузка расстёгнута так, что виднелась ложбинка между сисек. Я спросил, чего она добивается. Хочет, чтобы все заглядывали ей чуть ли не до пупка? Чтобы другие на неё облизывались?

Она нагло зыркнула и бросила, чтобы я не строил из себя невесть что.

Помню, как во мне всё закипало, когда я тронулся с места. Не сказал больше ни слова, но был так зол, что едва усидел за рулём. Котёл под парами, готовый рвануть в любую секунду. Едва выехали за город, я взял вправо и велел ей немедленно застегнуться. Тут она расхохоталась: у меня, мол, не все дома.

Помню, как по телу прокатилась горячая волна — а в следующий миг Штеффи обмякла рядом, на пассажирском сиденье, окровавленная и ревущая.

До чего же хорошо — выпустить наружу всё, что давило. Показать ей, чего она добилась своими наглыми пререканиями.

Не меньше облегчения и удовольствия, чем в наш первый раз в постели.

Я предупредил: расскажет кому-нибудь — убью. Видимо, поверила, потому что, насколько мне известно, так ни с кем и не заговорила.

Дома я долго лежал на кровати и думал о случившемся. Не то чтобы я раскаивался — повода не было. Нет, всё закономерно. Штеффи не внимала доводам, да ещё и дерзила. Глупая, наглая. Её следовало наказать.

Чуть позже тем вечером в комнату вошла мать — забрать бельё. Я смотрел, как она выгребает корзину, снова нацепив страдальческую мину, с которой обычно расхаживала по дому. И вдруг почувствовал то же, что незадолго до этого в машине. Захотелось вскочить и ударить её по жалостливой физиономии, чтобы снова поймать то освобождающее чувство. А ведь она заслужила — в тысячу раз больше, чем Штеффи.

Ханжа, лживая корова. Когда старик гонял меня по дому, охаживая кожаным ремнём, у неё было точно такое же страдальческое лицо. Но она не делала ничего. Никогда. Никому ни словом не обмолвилась, а когда я, маленьким мальчишкой, был ещё так наивен, что умолял её помочь, увезти меня от старого мерзавца, — она смотрела на меня с покорной обречённостью и повторяла, что в жизни есть вещи, которые просто нужно терпеть. О, как же я её ненавидел. С каждым годом всё сильнее.

В шестнадцать я уже был достаточно крепок, чтобы покончить с этим. Старик опять собрался меня лупить. Когда он вытянул ремень из шлёвок и шагнул ко мне, я сжал кулак и впечатал ему в рожу.

С того мгновения он больше ни разу не пытался меня тронуть.

Мы об этом так и не заговорили, и в какой-то момент он просто стал мне безразличен. С матерью было иначе.

Старик был сволочью, но он, пожалуй, и не виноват, что то и дело срывался. Он не понимал: нельзя так избивать мальчишку — до того, что тот не ходил на физкультуру, потому что был с головы до ног в синяках. А мать прекрасно знала, что он со мной творит. Знала, что от страха перед этим гадом я мочился в постель, стоило снаружи скрипнуть половице. Знала — и всё, на что её хватало, была страдальческая мина.