— Ваш номер я взяла на сайте, — произнесла женщина, и Бон уже догадывался, кто это. — Ваш друг-адвокат не пожелал меня слушать, но, может, у вас как у детектива чутьё на людей острее, чем у него.

— В одном я с доктором Гёбелем солидарен. Если вы не готовы поручиться за свои слова собственным именем, мне очень трудно отнестись к вам всерьёз.

— Я скажу вам, почему не называю имени. Потому что знаю, на что способен Патрик Достерт. Если моя личность всплывёт, а ваш друг своими юридическими уловками добьётся оправдания, этот психопат отомстит мне за то, что я к вам обратилась. Я давно и успешно от него скрываюсь и ни за что на свете не сделаю ничего, что наведёт его на мой след.

— Звучит правдоподобно, — заметил Бон, надеясь вытянуть из неё хоть что-нибудь, что помогло бы её опознать. — И как же, по-вашему, мы должны поступить после вашего анонимного звонка?

— Я уже сказала вашему другу-адвокату. Я кое-что читала о докторе Гёбеле и знаю, что он выигрывал самые безнадёжные дела. Но тут другое. Это чудовище виновно. Он не должен выиграть. Вы и не представляете, с кем имеете дело.

— Возможно. Только вот беда: пока вы прячетесь за анонимностью, я и сейчас не представляю, с кем имею дело. У меня ещё вопрос. Почему вы обращаетесь со своим воззванием к нам, а не в полицию? Доктор Гёбель — защитник господина Достерта. Не разумнее ли позвонить в полицию, чем нам?

— Это я давно сделала, — ответила женщина и положила трубку.

Бон подумал, не перезвонить ли Гёбелю, но тот наверняка как раз сидел на видеоконференции с профессором из Института Фраунгофера.

И он набрал номер Хельмштетта.

— Да, слушаю? — отозвался тот.

— Это Бон. Хотел бы ещё раз с вами поговорить. Где вы сейчас?

— Нам не о чем разговаривать. Юлия уже сообщила, что рассказала адвокату и вам про нас.

— И всё-таки я хотел бы поговорить.

— Я на линии, валяйте.

— Я предпочитаю смотреть человеку в глаза, когда говорю с ним.

— От этого вам придётся отказаться. Так что либо вы сейчас говорите, что вам от меня нужно, либо мы заканчиваем.

— Ну хорошо. Подытожу, что мне известно. Вы заводите роман с женой своего друга и тайком с ней встречаетесь, из-за чего ей, понятное дело, приходится мужу лгать. При этом сами вы то и дело видитесь с обманутым супругом, болтаете и весело проводите с ним время. То есть смотрите ему, можно сказать, прямо в глаза, заверяете в дружбе — и одновременно под столом держите за руку его жену. Любопытно, каково это?

— Если вы собираетесь читать мне мораль, можем сразу закончить. Обсуждать это с вами я точно не стану.

— Хорошо, тогда у меня вопрос. Вы любите Юлию Достерт?

— Да.

— Настолько, что хотели бы быть с ней — без лжи и обмана? В настоящих отношениях?

— Да.

— Как далеко вы готовы зайти, чтобы этого добиться?

Прошло несколько секунд, прежде чем Хельмштетт ответил:

— Разговор окончен.

Момент, о котором я сейчас рассказываю, — пожалуй, важнейший во всей моей жизни.

Даже теперь, когда я об этом говорю, я снова так взволнован, что едва способен собраться с мыслями.

В тот день один из охранников провёл меня в комнату для свиданий; перед доктором Гёбелем на столе лежал раскрытый ноутбук. Прямо за ним, скрестив руки на груди, стоял надзиратель и неотрывно смотрел на экран. Заметив мой растерянный взгляд, доктор Гёбель кивнул мне.

— Садитесь, пожалуйста, господин Достерт. Хочу кое-что показать вам на ноутбуке, но для этого мне пришлось согласиться, чтобы господин у меня за спиной видел то, что мы будем смотреть. Это, впрочем, не проблема.

Когда я сел, Гёбель обратился прямо к надзирателю:

— Сейчас мне придётся немного развернуть ноутбук, чтобы господин Достерт мог кое-что увидеть. Так что, если вы встанете сбоку у стола, мы все сможем следить за тем, что происходит на экране.

Он развернул компьютер, и я увидел изображение бывшего президента Барака Обамы — это сбило меня с толку ещё больше. Внизу виднелась маленькая белая стрелка — знак того, что это не фото, а видео.

— Хочу вам кое-что показать, господин Достерт. Внимательно посмотрите этот небольшой ролик, а потом, пожалуйста, скажите, что вы увидели.

Я кивнул, и доктор Гёбель запустил видео.

Обама сидел перед американским флагом и президентским штандартом, его взгляд был решительно устремлён в камеру — таким я знал его по прежним выступлениям. Потом он заговорил.

Он говорил о том, что наступает эпоха, когда наши враги смогут создать видимость, будто любой человек произносит любые слова, — даже если на самом деле он никогда бы такого не сказал. Например, что-нибудь вроде: «Президент Трамп — полный и абсолютный идиот».

Совершенно ошарашенный, я бросил короткий взгляд на Гёбеля, но тот движением головы указал на экран.

— Разумеется, я бы никогда такого не сказал, — продолжал Обама, — по крайней мере, не публично. Но кое-кто другой — сказал бы. Например, Джордан Пил.