— Я знаю, — молчание означает опасность. Не знать, просто ли это игнорирование или затишье перед бурей. Могу ли я быть честной и сказать ему, что я настолько слаба, что молчание пугает меня? — Это заставляет меня нервничать. Потому что я не могу прочитать твое настроение и не знаю, что последует за молчанием.

Черты его лица смягчаются, и он смотрит на меня слишком пристально.

Это заставляет меня нервничать. Никто никогда не уделял мне столько внимания.

— Ничего плохого, обещаю. Никогда ничего плохого, — Картер отрывает руку от кожаного руля и накрывает мою ладонь своей, крепко сжимая ее.

Он задумывается на мгновение.

— Ты знала, что первый универсальный электронный цифровой компьютер был разработан в сороковых годах, во время Второй мировой войны? Он был огромным. Занимал целую комнату.

О чем это он? У него инсульт?

— Он использовался только военными. Только в пятидесятых годах построили первый коммерческий, — продолжает он с энергией взволнованного ребенка, рассказывающего о своих динозаврах.

О.

— Я не знала, — я подбадриваю его, тая, как поджаренный зефир.

— Этот компьютер предсказал исход президентских выборов 1952 года в прямом эфире. Изобретение микропроцессора в семидесятых изменило все.

Он продолжает говорить, а мои страхи остаются позади, разбившись вдребезги на извилистой дороге, пока мы не добираемся до залива с длинным белым пирсом и табличкой «Прокат лодок», прибитой к столбу.

— Ты умеешь управлять этим? — я смотрю между его протянутой рукой и лодкой Wellcraft, покачивающейся на волнах.

Картер фыркает.

— Если твоя семья не состоит в яхт-клубе, ты никто, — он помогает мне сесть в лодку и аккуратно застегивает мой спасательный жилет.

Мое намерение – не доказывать дальше, насколько мы из разных миров, но я могу смотреть на него с серьезным лицом лишь ограниченное время. Мои щеки горят от напряжения, но это проигранная битва. Я разражаюсь смехом. Это настолько абсурдно, что я не могу остановиться, держась за живот.

— Ты вообще слышишь себя? — спрашиваю я, вытирая слезы в уголках глаз.

Он ухмыляется и плавно выводит лодку из гавани. Мы скользим вперед, ветер треплет его волосы и играет с моим платьем. Потому что в моменте временного безумия я действительно надела то платье, которое он хотел. Невозможно было мыслить здраво, когда он был так близко, касаясь меня.

— Мой отец настоял, чтобы я вступил в Нью-Йоркский яхт-клуб.Nos agimur tumidis velis.

— Говори по-человечески, пожалуйста, — отрезаю я.

— Мы идем с раздутыми парусами. Меня совершенно не интересовали старомодные правила и бесконечные уроки истории. Но остальные дети его деловых партнеров были членами. Это был еще один способ держать их рядом.

Мое лицо вытягивается, и я не могу скрыть нахлынувшую на меня волну грусти.

— Что?

— Ничего, — я не могу сказать ему, что думаю о его отце. Никто не хочет слышать критику от незнакомцев в адрес своих родителей.

Он управляет лодкой с точностью, ведя ее вдоль побережья.

— Выкладывай.

— Не мое дело что-то говорить.

— Я хочу услышать, что бы это ни было, — он делает паузу и сверкает опасной улыбкой. — Если мне не понравится, я могу выбросить тебя за борт.

— Эй! Ты сказал, что не убьешь меня.

— Я сказал, что не убью тебя во сне.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд, ветер и плеск волн о борт лодки – единственные звуки вокруг, пока Картер продолжает смотреть на меня с ожиданием.

— Это звучит так манипулятивно, — наконец вырывается у меня. — Тебе вообще нравилось ходить под парусом?

— Это не имело значения. Я должен был.

Слова срываются с моих губ прежде, чем я осознаю, что перехожу границы.

— Мне жаль, что он использовал тебя.

Он застывает, слово статуя, обдуваемая ветром, глаза жесткие, руки сжимают штурвал. Я хочу поймать его, прежде чем он полностью замкнется в себе, но мне слишком страшно, чтобы встать. Я вцепляюсь в ткань его брюк и сжимаю ее в кулаке за его коленом. Я хочу привязать его к себе и к этому прекрасному моменту на воде.

Картер возвращается ко мне, слегка озадаченный, пока я не улыбаюсь ему, слегка потянув за грубую ткань, и он сияет в ответ.

— Держись, кошечка, — говорит он, прежде чем лодка набирает скорость, и я едва слышу собственные визги и смех сквозь ветер.

Но я слышу бешеный стук своего сердца, поющего от чистой радости, подпитываемой адреналином и тем чувством, которое я испытываю, когда Картер смотрит на меня и отпускает себя, смеясь, проживая этот момент вместе со мной.



У людей есть конституционное право спокойно поливать свои сады. А не быть донимаемыми своим раздражающим соседом. Неважно, насколько он красив или как восхитительно переплетаются мышцы его рук, когда он скрещивает их на груди.

— Ты хочешь сказать, что никогда не была в Нью-Йорке.

Опять это.

— Очевидно, нет, — ворчу я.

— Тебе никогда не было любопытно? Выехать за пределы Сильвер-Лейк-Фолс?

Его снисходительный тон понемногу повышает мое давление.