— Почему ты мне никогда об этом не рассказывала?

Она глубоко вздохнула.

— Ты никогда не хотел говорить о ночи, когда к нам вломились.

Верно! Он вытеснил это начисто, а главное — старался забыть, как выглядели родители. Залитая кровью ночная сорочка матери и страшно перекошенное лицо отца с разнесённым затылком, который забрызгал весь ковёр в гостиной. Даже сейчас, четырнадцать лет спустя, от этого воспоминания грудь сдавливало и перехватывало дыхание.

Он почувствовал, как Эме подошла сзади и положила руку ему на плечо. Больше всего ему хотелось уткнуться головой ей в грудь и позволить себя обнять. Но он взял себя в руки и проглотил горький привкус воспоминания.

— Да, вот ради чего я и училась, — мягко сказала она, — но о Биро я узнала немного — одни легенды.

Дэвид сморгнул подступившую слезу.

— Ты так и не сказала, почему мы заводим этот разговор именно сейчас. — Язык у него заплетался.

— Я не хочу, чтобы наша мать умерла зря.

— Зря? — повторил он. — Она мертва! Этого не отменить. Нельзя задним числом придать смерти смысл.

Эме обошла его, присела перед ним на пол и положила ладони ему на колени.

— Я хочу завершить дело всей маминой жизни — после того как наш отец загубил тогда все её труды своим нетерпением.

— Собрать костяной цикл Биро?

— И соединить в одно целое.

— Да зачем, чёрт побери? Что это даст? — Он оттолкнул руки Эме, встал и навис над ней.

— Зачем? — ошеломлённо повторила она и тоже поднялась. — Эти семь артефактов когда-то принадлежали нашей семье. Нашей прапрапрапрабабке, если уж точно! Пока в смуте французской Июльской революции тысяча восемьсот тридцатого года их не растащили, не разделили и не разбросали.

— Откуда ты знаешь?

— Из её дневника. Она писала, что в нашем разорении повинны несколько семей — из-за них мы лишились владений, потеряли земли и всё имущество. Тогда ей удалось спасти только костяную иглу. Она была достаточно тонкой, чтобы спрятать её в рукаве сорочки.

Дэвид слушал уже вполуха — на самом деле его занимало совсем другое.

— Какие семьи?

Эме пожала плечами.

— Этого я не знаю — и бабушка так и не выяснила. Но факт остаётся фактом: Костяная битва принадлежит нам! Это наше семейное наследие.

Дэвид указал на старый ламповый телевизор с застывшим лицом отца.

— Если у него тогда не вышло — как ты собираешься справиться сейчас?

— Мы выставим наш кусок на аукцион. И этим выманим остальных владельцев из тени.

Дэвид рассмеялся.

— Надо полагать, на липовом аукционе — ведь по-настоящему продавать костяную иглу ты не хочешь?

— Конечно нет. Мы просто закинем наживку. Остальные включатся в торги.

Дэвид покачал головой.

— План довольно рискованный. Нет, он безумный! Ничего не выйдет.

— Так и знала, что ты это скажешь. — Голос её смягчился, но глаза по-прежнему горели лихорадочным блеском. — Но дело вот в чём. Обладание вторым, а потом и третьим экспонатом многократно повышает цену каждого. Никто не удовольствуется одной частью, если есть возможность заполучить ещё одну — а то и снова собрать все.

Дэвид взглянул на набросок, лежавший на стуле. Потом глубоко вздохнул и развёл руками.

— Ладно, как хочешь, из нас двоих в искусстве разбираешься ты. Это дерьмо наверняка стоит безумных денег, но у тебя ведь в фонде их хватает. — Он посмотрел на неё с подозрением. — Или ты заодно метишь и на мою долю?

Она покачала головой.

— Нет, твоя мне не нужна.

О боже. Теперь он догадывался, что она задумала. У неё был тот же вороватый отцовский взгляд, и она ни за что не позволила бы, чтобы остальная часть коллекции влетела ей в копеечку.

— Ты хочешь их украсть? Ну ладно, дело твоё. И всё-таки не пойму, зачем тебе вообще обсуждать это со мной. Делай, если считаешь, что… — Он осёкся. Кое-что начало проясняться. — На самом деле тебе нужны не только эти вещицы, верно?

И тут воспоминание о той ночи, которое он так долго держал на замке, обрушилось на него со всей силой. Как они сидели на серединной площадке лестницы и сквозь прутья перѝл смотрели в гостиную. Как после этого всё между ними переменилось. И как изменилась сама Эме.

— Ты одержима мыслью, что в этой коллекции продолжает жить дух матери и что она с того света призна̀ет тебя… и полюбит — за то, что ты справилась!

Эме склонила голову набок и посмотрела на него холодно.

— Я соберу Костяную битву воедино — и да, чёрт возьми, тем самым сохраню память о нашей матери. Что в этом такого?

— Это… это… — Он и сам сейчас не знал. Должно быть, его просто коробило, что она хочет впрячь его в свои планы. — Зачем ты вообще мне всё это рассказываешь? Мне ведь насрать, изучаешь ты искусство, исполняешь ли посмертно заветную мечту матери или ходишь к психологу. Я-то тут при чём?