Хогарт сидел на стуле у кровати и смотрел в окно. Большая стеклянная стена с жалюзи доходила почти до пола. С шестого этажа открывался роскошный вид на город, изогнутую гавань и солнце, как раз тонувшее в море. Тёмно-оранжевый отсвет лежал на крышах. В целом было тихо: в палате монотонно попискивал аппарат, снаружи по коридору время от времени кто-то провозил каталку, а с дальнего конца долетал звонок лифта. Кроме этого, слышалось только ровное дыхание Раста — оно действовало на Хогарта успокаивающе.

Высокий седой мужчина спал крепким сном. Хогарт разглядывал его осунувшееся лицо. Последние дни тяжело отпечатались на нём. А ведь Раст ещё даже не знал о гибели Элизабет. Хогарт понятия не имел, как ему об этом сказать. Он снова подумал об Элизабет, снова навернулись слёзы — и он тут же их смахнул.

Он держал руку Раста — тёплую. Вдруг тот бессознательно, во сне, стиснул его ладонь, и Хогарт обрадовался: значит, в этом человеке ещё много сил и жажды жизни.

Чем темнее становилось за окном, тем чётче в стекле отражалась палата — вместе с телевизором. Хогарт совсем забыл, что тот включён. Звук был убран. Он потянулся за пультом, чтобы выключить совсем, — и замер. Взгляд упал на репортёршу: она стояла в фойе Опера Гарнье и говорила в камеру. За её спиной тянулись десятки гостей.

Ну конечно, сегодня же суббота! Шла прямая трансляция из оперы по случаю открытия сезона. Через несколько минут начнутся «Отверженные». К счастью, без него. Хогарт не стал прибавлять звук — и так знал, о чём речь. Рассеянно смотрел он на кадры из оперного зала.

Эме и Давид неспроста решили провернуть торги именно в Опера Гарнье — как и похищение того, кто потом увезёт костяную иглу. То, что под удар попала именно Элизабет, наверняка вышло случайно: всю аукционную схему придумали задолго до того, как подключили «Medeen & Lloyd».

Почему именно опера?

Потому что они должны были хорошо её знать.

Но откуда?

От Лубе-сюр-Мер до Парижа путь неблизкий. Хогарт откинулся на спинку стула.

Почему именно Парижская опера?

Майер-Лански рассказывала ему, что продавщица костяной иглы всегда была страстной поклонницей оперы. К этому времени он уже неплохо знал Эме — в том числе в роли Хлои, — но ни в Эме, ни в Хлое заядлой меломанки он бы не заподозрил. Значит, выбор объяснялся чем-то другим.

Чёрт!

Вот что не давало ему покоя всё это время.

Он вдруг выпрямился на стуле. Логичная причина выбрать это огромное, похожее на лабиринт здание, где так легко заплутать, могла быть только одна: у Эме был свой человек внутри. Но кто?

Только тот, у кого есть доступ ко всем помещениям оперы и кто способен организовать всё необходимое для незаметного похищения. Хогарт уставился на экран. Как раз в этот момент в кадре появилась доктор Майер-Лански — нарядная, в вечернем платье — и давала репортёрше интервью. Он быстро прибавил звук. Из-за гула толпы и эха в фойе разобрать её было трудно, но речь, похоже, шла о постановке. Хогарт слушал вполуха — и тут его осенило: ответ всё это время был прямо перед ним.

Это она помогала Эме!

Безумная мысль — но вовсе не такая уж нелепая. С её знанием всех закоулков оперы Майер-Лански была бы для Эме идеальной союзницей. Это не значило, что она с самого начала знала и о задуманных убийствах. Скорее всего, нет — а когда узнала о них из новостей, у неё наверняка душа в пятки ушла.

Но откуда они с Эме знакомы?

Как Хогарт уже выяснил, Эме так хорошо знала немецкий потому, что полгода стажировалась в Берлинской высшей школе искусств Вайсензее. Он прищурился. А ведь Майер-Лански тоже жила в Берлине — до того, как возглавила MoMA в Нью-Йорке. Это он знал от Раста.

Ладно, но зачем Майер-Лански помогать Эме?

Наверняка дело было в больших деньгах — но Хогарт помнил ещё и то, как заворожена была Майер-Лански, когда они вместе нашли подлинную костяную иглу. Возможно, идея воссоединить Костяную битву захватила её так же одержимо, как и Эме.

Что за безумная мысль!

Хогарт снова убрал звук и смотрел на жесты Майер-Лански, на её беззвучно шевелящиеся губы. Конечно, это был риск, но, может, потому она и натравила на него полицию при встрече на кладбище — чтобы подстегнуть его расследование и косвенно толкнуть в объятия Эме. Ведь сопротивлялась она лишь для виду, когда он потащил её бежать вместе с ним.

И всё же вся конструкция казалась пока шаткой. Кто мог рассказать ему об этой женщине больше? Хогарт взглянул на спящего рядом мужчину, чья грудь мерно поднималась и опускалась. Между Растом и Майер-Лански что-то когда-то произошло — но сейчас об этом ничего не узнать. Зато ему вспомнилось, кто ещё мог бы помочь.

Жирар! Охранник из оперы.

Уверенный, что напал на горячий след, он схватил телефон и набрал Жирара. Когда тот наконец снял трубку после пятого гудка, Хогарт облегчённо выдохнул.

—Bonjour , Жирар, — сказал он.

— Мсье Хогарт! — В голосе охранника звучало удивление. — В чём дело? Только быстро! У нас тут сегодня вечером сущий ад.