— У тебя уйма времени. Сколько тебе лет, чуть за тридцать?

— Только не говори, что не выяснила это во время своего расследования. — Заложив одну руку за голову, Кэм делает глоток пива, не сводя с меня глаз.

— Я гуглила тебя всего один раз и не обратила внимания на дату рождения. Так… ты мне скажешь, или это государственная тайна?

— Мне двадцать девять.

Я поражена. Он кажется гораздо старше. Взрослее. Двадцать девять – это же практически младенец! Внезапно я почувствовала себя Мафусаилом, которому почти тысяча лет и он продолжает стареть.

— Ой-ой, — сухо произносит Кэм, изучая мое страдальческое лицо. — Она думает. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Я слишком резко выдыхаю, из-за чего мои губы некрасиво оттопыриваются. Но мне все равно, потому что это Кэм, а он видел меня и в худшие времена.

— Я помню свои двадцать девять. Это было даже тяжелее, чем тридцать. Перевалив через этот рубеж, я смирилась с тем, что больше никогда не буду молодой.

— Все относительно, lass. Где-то живет шестидесятилетняя бабуля, которая отдала бы все на свете, чтобы ей снова стало тридцать шесть.

— О, спасибо за эту жемчужину мудрости. Как утешительно знать, что пожилые люди мне завидуют.

— Шестьдесят – это не пожилой возраст!

— Серьезно? Если средняя продолжительность жизни где-то в районе семидесяти, то шестьдесят – это практически одной ногой в могиле.

— Одна из моих бабушек дожила до ста четырнадцати лет.

— Что? Ложь!

— А вот и нет. А другой моей бабушке сто десять. Она все еще жива.

Я сужаю глаза.

— Теперь ты просто пытаешься меня утешить.

— Я тебе не утешаю! У клана МакГрегоров исключительные гены. Никто в моей семье даже не задумывается о пенсии, пока им не перевалит далеко за девяносто.

— Правда?

— Правда. Если ты когда-нибудь приедешь в Шотландию, я познакомлю тебя с Нэнни О’Ши. Это мамина мама. Вы бы точно нашли общий язык – у вас обеих острый язычок и полное отсутствие уважения к мужчинам МакГрегорам.

Кэм улыбается, наслаждаясь каким-то воспоминанием, и отпивает пиво, пока я сижу и думаю о том, как было бы здорово познакомиться с его древней, дерзкой шотландской бабушкой.

— Матери моего отца восемьдесят, — говорю я. — Мы зовем ее Бабуля Десна, потому что она обожает шокировать людей, выплевывая вставную челюсть посреди разговора и делая вид, что это случайность. У нее легкая деменция, поэтому она часто повторяется, но в остальном она в довольно хорошей форме. Другая моя бабушка абсолютно здорова, но по ее поведению этого не скажешь. Когда ей исполнилось пятьдесят, она устроила вечеринку в стиле «Только что из могилы», потому что была уверена, что вот-вот умрет. Она была моделью, как и моя мама.

Я делаю большой глоток вина, вспоминая, как часто моя мать и бабушка сокрушались о старении, даже когда я была ребенком, а они и близко не были старыми. Каждый праздник и семейное застолье неизбежно превращались в вечер скорби по утраченной красоте.

— Такие люди не стареют красиво, и я сейчас говорю не о морщинах.

Кэм садится и протягивает мне свое пиво, словно предлагая чокнуться.

— Что?

— Чокнись со мной, lass. Это первый раз, когда ты сказала хоть что-то разумное о возрасте, внешности или своей семье.

— Наверное, ты на меня дурно влияешь.

Мы чокаемся и выпиваем, а затем Кэм причмокивает губами, с тоской поглядывая в сторону кухни.

Этот мужчина прямолинеен, как стенобитное орудие.

— У меня со вчерашнего ужина осталась куриная грудка и немного овощей, могу разогреть, если ты голоден.

Кэм теребит кружево на рукаве своего халата, скромно опустив ресницы.

— Только если тебя это не затруднит. Не хочу лишать тебя сна.

Я пинаю его по ногам и усмехаюсь.

— Ой, заткнись ты.

Когда он застенчиво улыбается, чуть скривив губы, потому что слишком стесняется признаться, что хочет, чтобы я ему приготовила, меня вдруг накрывает странное, неопознанное чувство. Оно странное, нежное, сильное и чуждое, и оно заставляет мое сердце пропустить несколько ударов.

Я вскакиваю так резко, что проливаю вино на ковер.

Кэм поднимает на меня взгляд, но я отворачиваюсь, не желая, чтобы его проницательные глаза увидели мое лицо. Как в тумане я иду на кухню и начинаю собирать для Кэма тарелку из остатков еды в холодильнике.

Что это было? Что со мной не так? Я заболела?

Я прикладываю тыльную сторону ладони ко лбу, но он прохладный и сухой, никаких признаков температуры.

— Так что еще написал этот красавчик в своем письме? — кричит Кэм из гостиной.

Я слишком рассеянна, чтобы вдаваться в подробности.

— Ноутбук на кровати, если хочешь, можешь посмотреть.

Через несколько минут он неспешно заходит на кухню с ноутбуком, садится за стол и начинает читать. Почти сразу же его лицо искажается.

— Что не так?

— В письмах он мне нравится больше, чем лично.