Она садится в постели, вглядываясь во тьму, не вполне уверенная, что могла бы увидеть, распахни она ставни своего окна. Как будто она видела двойной сон. Помимо сна о пустом городе, что всё лето подкрадывался к ней всё ближе, есть наложенное поверх впечатление, что ей ещё снилось, будто она в своей комнате не одна. Будто две сгорбленные фигуры сидели у её постели или на ней, нашёптывая ей. Наполняя её ум невозможными вещами. У неё в голове история, которой нет в книге, — об ледяном мире, умирающем городке и огромном кружащем сонме птиц. Не «недоброта», говорят голоса из её другого сна, а «доброта во́ронов». Сход птиц, по паре. Сонм, что стал носителем записи, несущим этакую человечность сквозь поколения. Даже когда настоящих людей всех не стало. Мир-зеркало Имиру, где всё пошло иначе. Лифф даже обнаруживает, что понимает ключевые различия: как люди, о которых ей рассказали во сне, были не как её дед и прочие Основатели, а как те мифические Древние, о которых учила её Миранда. И всё же они потерпели крах, тогда как добрые люди Приземления по-прежнему расширяют своё присутствие по миру, что избрала для них судьба.

Она открывает ставни. Ночное небо — стена облаков, но у одного края горизонта слабо брезжит. Там, за самыми дальними фермами, к морю, небо являет, что рассвет недалёк. В его свете она может различить полосу более глубокой тьмы, где деревья начинают маршировать вверх, в холмы. Там есть бледные шрамы — где дожди одолели хватку корней и земля соскользнула по склону. В прошлом году в таких оползнях погибли трое, но с каждым годом деревьев всё больше и они всё крупнее, и опасность убывает. Каждый год чуть-чуть лучше — таков уклад жизни на Имире.

На миг горизонт колышется в её глазах — не незыблемая география, а спина зверя, Волк, что и есть мир. Она рисует его себе: он кружит по краю человеческой досягаемости и знания об Имире, оттесняемый всё дальше всякий раз, как строится новая ферма. Вот только это не совсем так. Если Волк есть (Волка нет), то он здесь, с ней, во всём. Самый воздух — его дыхание, сны Приземления — его мысли. Как-то так.

Она одевается, слыша первые скрипы дома, что просыпается с рассветом. Небеса нависают тяжело, но она думает, что дождя сегодня не будет. При первой же возможности она напрашивается на поручение в Приземление. Наверняка им что-нибудь нужно: детали, ткань, бумага, новости. У родителей и дяди уйма дел, для которых нужен краткий промежуток сухой погоды, так что они дают ей список, и она бежит в город, зная, что она уже двойной агент, — будто работает на Секкеров.

Прошлой ночью она видела два сна, а это значит, что один из них был настоящим. Были фигуры, что нашёптывали ей, рассказывая ей тайны о самих себе, потому что таков был уговор, что она с ними заключила. Говоря ей, что им от неё нужно сделать, и вот, добравшись до Приземления, она отдаёт свой список кладовщику, а затем убегает к «Починочной Фабиана».

Она собиралась лишь справиться о женщине. Она полагает, что, раз школа не работает до начала зимы, Миранда на их собственной ферме, помогает Полу и Порции со всеми мелкими делами, что накапливаются за жатву и откладываются на потом. Но Фабиан на выезде, чинит, и дверь открывает сама Миранда и, моргая, глядит на неё сверху вниз.

— Лифф? — Последние несколько лет она учительница, и, хотя она изо всех сил старается помогать каждому ребёнку на своём попечении, что правда то правда: Лифф — её любимица. Лифф хочет учиться, понимать и чинить вещи, и, может, потому те два голоса в её сне и заговорили с ней так сильно. Они были потеряны и сбиты с толку. Один из них видел лишь правду, а другой лишь выдумывал ложь, что могла бы, возможно, стать новой правдой, если бы достаточно хорошо вписалась в мир. Вместе, впрочем, они казались очень похожими на то, что чувствует Лифф. Они сказали ей, что в сердце мира есть великая головоломка, или проблема, и это отозвалось в Лифф правдой.

Ведьма, их госпожа, пыталась исправить эту проблему или решить эту головоломку, сказали они, но ей нужна была помощь. Ей нужно было найти людей, что не вписывались в простую, предсказуемую машину, какой было Приземление, и Лифф тотчас поняла, кого это значит.

Сидя на кухне у Фабиана и нянча кружку тёплого молока, Лифф во все глаза таращится на Миранду. На столе разложены какие-то бумаги, которые женщина, пригласив её войти, быстро убирает. Она уверяет, что это просто какие-то наброски Пола, но Лифф они показались картами фермы. Так они и вправду Секкеры? И она просто говорит это, в тот самый миг, будто это не самая опасная вещь на свете и будто Миранда не убила бы её, чтобы сохранить это в тайне:

— Вы Секкеры — вы и остальные?

Но женщина мотает головой, даже не выглядит удивлённой.

— Мы просто с дальних ферм, — говорит она. — Но я знаю, что говорят люди. — Люди вечно валят ту или иную беду на Секкеров и в то же время не очень-то в них верят. Лифф достаточно взрослая, чтобы это понимать. Её осеняет мысль, почти как приснившийся сон: Если бы всё стало хуже. Если бы эти мелкие беды стали большими бедами — что бы это сделало с людской верой в Секкеров? На миг ей словно видится разъярённая толпа, мысленным взором. Помост, петли с мёртвого дерева. Это очень реально. Она хватается за стол Фабиана, чтобы усидеть на месте.

Миранда выглядит усталой, будто она тоже плохо спала. Она держит руки на груди.