Но Врановые, похоже, не считали, что это очень хорошо, — или же они доросли до того, чтобы распознавать снисходительность. Гетли зашёл так далеко, что больно клюнул её в пальцы. Боль пришла к ней слегка из вторых рук, как всегда. Каково это было бы для Миранды? А, да.

— Что тогда? — потребовала она. Они упорхнули обратно, за пределы досягаемости руки, и настороженно за ней наблюдали.

— Набор данных неудовлетворителен, — укоризненно сказал ей Гетли. — Требуется дальнейшее исследование.

— Мы всё время собираем новые сигналы, — указала она им. — В смысле, вы это знаете. Вы же их добавляли.

— Сигналы и сигналы. — Готи была у терминала, вклёвывая последние поступления, присланные им с планеты. Собранные дистанционными спутниками и затем переданные лучом на тёмную сторону луны, чтобы две птицы могли на них жаловаться.

Гетли прыгнул на неё и прогнал прочь, судя по всему в ярости, — вот только миг спустя он стоял совершенно спокойно, внося собственные правки.

— Мы представляем наши изыскания, — сообщил он Миранде, и укол веселья прорезал её собственную досаду, потому что — неужели они?.. Да, человеческая речь птиц теперь несла отчётливую керновость. Ей, подражательнице, было не пропустить этого. Они, очевидно, нашли новый образец для подражания в корабельном ИИ.

Поскольку он явно не собирался оставить её в покое, пока она не посмотрит, Миранда в итоге уселась подле него, наблюдая, как он движется сквозь свои модели и симуляции. Ничего нового в этом словно бы не было. Птицы каталогизировали и упорядочили передачи по темам и ключевым словам, показав по крайней мере, что они хорошие языковые аналитики. Сложный кусок программы мог бы выдать весьма схожие результаты, предположила она. В конце тянулась строка вирша — просто разрозненные обрывки неполной передачи, содержавшие недостаточно информации, чтобы их классифицировать. Вот только птицы с маниакальным терпением всё равно рассортировали их по разным ящикам.

— Кое-что из этого — просто фоновый шум, — сказала она им на всякий случай, вдруг её поймут.

— Это совершенно неудовлетворительный подход к сигналу, — предостерегла её Готи, в тот миг более Керн, чем сама Керн. Она отпихнула Гетли в сторону и принялась подсвечивать закономерности в помехах. Этакая электромагнитная парейдолия, решила Миранда, видеть лица там, где их…

Не было…

— Погоди, — сказала она. — Прогони это ещё раз.

Птицы теперь работали в тандеме, свары забыты. Модель за моделью вытаскивались на первый план дисплея, вращались, разбирались, собирались заново. Основную массу сигналов — внятные радиопереговоры эпохи «Гильгамеша» из человеческого поселения внизу — сгрудили, упорядочили, отставили в сторону. Оставив лишь рудиментарные хвосты информации, до которых никому по-настоящему не было дела, потому что остальное явно было важной частью. Разве что, судя по всему, ты птица.

— Можно я… — Миранда услышала, как дрожит её собственный голос. Она вдруг и вправду страшно разволновалась. — Керн?..

— Ты по крайней мере уговорила их поутихнуть, — прозвучали у неё в ухе едкие интонации ИИ. — Что они… что это?

Миранда таращилась на выделенные обрывки данных, повторяющиеся узоры, так близко подошедшие к тому, чтобы быть просто фоновым излучением, солнечными помехами, бессмысленной песней вселенной.

— С планеты идёт ещё один сигнал, — сказала она. — Я думаю… — Потому что, если это был сигнал, это было ничто из того, чем пользовался бы хоть один обитатель корабля-ковчега, ничто из того, что произвёл бы кто-либо из их собственной многообразной культуры.

Там, внизу, было нечто, что можно было охарактеризовать — даже для микробного субстрата, что притворялся Мирандой, — лишь как чуждое.

ЧАСТЬ 8 ВЗГЛЯНИ НА МОИ ТРУДЫ, О СИЛЬНЫЙ

Имир

Ныне

8.1 Лифф

В ту ночь Лифф снова видит сон, где Приземление пусто, а она одна. Раньше он приходил лишь раз в год, после Поминовения, но в последнее время подстерегает её через случайные промежутки, всё чаще и чаще. Она стояла в сердце того безлюдного города уже столько раз, что во сне и вправду начинает гадать: а не тот ли, другой мир, со всеми людьми в нём, и есть выдумка?

Её будит гром, потому что стоит середина Послегрозья — те тридцать с чем-то дней между летом и зимой, когда смена сезонов приносит с океана проливной дождь и сплошную облачность. Когда люди сидят по домам как могут, а поля обращаются в грязь. Она вслушивается в барабанную дробь дождя по крыше, потому что гром Послегрозья никогда не бывает сухим, но там ничего нет. Как будто тот звук, что отдаётся у неё в ушах, — это на самом деле что-то другое, вроде удаляющихся крыльев.