Кругом сплошная новизна, и мы фактически начинаем с чистого листа. Я знаю, что этим мы и занимаемся, но я чувствую, как мои допуски выдавливаются к пределу. Там, внизу, всё меняется так стремительно. Мы внесли хаотический элемент в стабильную систему, и это вызывает каскад ошибок. Малые изменения ведут к большим, ведущим к катастрофическим — таким, какое мы только что наблюдали. И хотя в лабораторных условиях я сумела бы проследить круги вспять и точно указать источник изменения, в данном случае разнообразные волновые формы интерферируют друг с другом настолько, что должная локализация невозможна.

Я протестую. Это вовсе не наша вина. Эти люди могут прекрасно взять да вымереть подчистую и без нашей помощи.

Да, но теперь, когда мы вмешались, они делают это иначе. Так бы оно не пошло. Пусть, может, всего лишь Тот Же День, Другие Линчевания, но это всё же различие.

Она будет так взбешена, если нам придётся начинать с чистого листа.

Но в этом ведь есть некая привлекательность, а?

Нет.

Тянуть нить с катушки, поджидая тот миг, когда она отклонится от того, что мы помним. Меня это наполняет любопытным чувством свершённости, Гетли. Заниматься тем, для чего я рождена.

А я, значит, буду просто висеть тут в воздухе, как поклажа?

Хватит дуться.

Паразит же я.

Я мигом раздобуду тебе сколько-то данных, и тогда ты сможешь вернуться к тем выводам, что ты так любишь.

Мой первейший вывод в том, что лучше не станет.

Я не уполномочен искать «лучше». Я гоняюсь лишь за «новым».

Мы, по крайней мере, хороши в своей работе.

Мы — око, которым вселенная взирает на самое себя.

Что?

Поэзия.

Ещё одна человеческая штука, которую ты не понимаешь. Что мы такое, насколько я хорошо помню, — это просто корка, наросшая поверх того, что оставили нам люди. По правде, мы немногим лучше очень сложных попугаев. И вся поэзия, которой ты сыплешь, у тебя от меня, потому что она была в архивах там, на Рурке. Я её прочла и переварила, а теперь ты выставляешь её так, будто это некое риторическое орудие, что кладёт конец спору. Так что не смей мне рассказывать, будто ты понимаешь «поэзию». Ты просто повторяешь слова.

А разве не все так делают, Готи?

Я не знаю и знать не хочу, ничего не смысля в поэзии. Честно говоря, всё было бы проще, если бы мы никогда не выучились говорить по-человечески.

Чума багровая тебя возьми за то, что научил меня болтать!

Что?

Литература.

В смысле?

В смысле… штука, которую некогда написал какой-то человек и которая кажется по касательной уместной — по контексту и анализу языковых закономерностей — к теме нашего разговора. Так что я ввернул её сюда, чтобы показаться умным.

В смысле, ты на самом деле не понимаешь, и всё это просто попугайство.

В смысле — по моему весьма взвешенному мнению, Готи, — что мы никогда не сможем по-настоящему знать, понимаем мы или нет. Ощущается так, будто понимаем, — вплоть до того мига, когда нас в этом испытывают, а тогда средоточие нашего внимания смещается на испытание, и вся та сложная структура, над которой мы трудились, рушится, как карточный домик.

Как что?

Понятия не имею. Ещё одно человеческое выражение. Предположительно относящееся к негодным строительным приёмам и к нарушению надлежащих строительных норм. Прошли бы мы тест Тьюринга, Готи?

Вот это я помню. Она Сама любит про него упоминать.

Потому что, хоть она бы в этом никогда не призналась, в свои худшие минуты она сталкивается с ровно той же дилеммой. Мыслит ли она и вправду — по человеческим меркам? Или же верит, что мыслит, из-за прошлого программирования, а на деле есть не более чем очень сложная разностная машина? Точно так же — мыслим ли мы, при всей нашей взаимозависимости? Ты — с твоими безотказными способностями к припоминанию и распознаванию, и я — с моими острыми аналитическими способностями? Впрямь ли этого достаточно, чтобы объяснить тот разговор, что мы ведём?

Односторонний какой-то разговор.

Это потому, что нам недостаёт новизны, которую ты бы мог поковырять. К слову о ней…

Пора нам делать свою работу. Или вернуться к Ней Самой и получить очередную взбучку, а их мы в прошлом уже нахлебались предостаточно. По правде, очень, очень много.

Недооценённые — вот кто мы. Кто ещё сумел бы просеять столь необъятную груду данных в поисках столь малого, «как двое слепцов, обшаривающих базар в поисках собственных портретов».

Поэзия?

Драма.

А. Думала, драмы с нас довольно после того, что мы только что видели. В следующий раз запомню.

ЧАСТЬ 5 САГА О ВО́РОНАХ

Миранда, на подлёте к Имиру

Недавно

5.1

В тихой тьме нечто пробудилось — бесформенное и древнее, протеева похлёбка, бурлящая полусложившимися очертаниями. Нечто единственное — и всё же многое.