ьёзном тоне некоего давно почившего члена терраформировочной команды. А затем добавляет, будто чтобы уврачевать гордость, которую он только что списал как несуществующую: — Хотя и весьма высокофункциональной.Керн не вполне уверена, что на это сказать. Давно уже никто не был в положении покровительственно похлопать её по плечу столь основательно. Никто, кроме какого-нибудь другого экземпляра её самой, во всяком случае.— Существенное заблуждение, — подхватывает Готи, — в том, что люди и прочие биологически эволюционировавшие вычислительные машины ощущают себя разумными, тогда как достаточное исследование наводит на мысль, что это не так. И что разумность, как её воображают себе самопровозглашённые разумные, — это иллюзия, произведённая достаточно сложным рядом нейронных взаимодействий. Симуляция, если угодно.— На этом основании либо всё достаточно сложное разумно, ощущает оно себя таковым или нет, либо ничто не разумно, — говорит ей Гетли. — Мы склоняемся к последнему. Мы знаем, что мы не мыслим, так с чего бы мыслило что-либо ещё?— А в более грандиозном раскладе это неважно, — властно заключает Готи.— Неважно, — соглашается её визави. — Ровно так же, как неважно, симуляция ли вот это здесь сейчас. Учитывая, что оно неотличимо от достаточно продвинутой симуляции, и учитывая, что мы трое все недавно обитали в достаточно продвинутой симуляции и не были способны отличить её от того более широкого, возможно, реального, возможно, симулированного опыта, что мы зовём вселенной. Учитывая ограниченность чувств и приборов, и ограниченность мозгов, и так далее, и тому подобное. — Гетли раздувает перья на груди и охорашивает их, весьма и весьма собой довольный. — Вообрази, каково это ощущается для самой симуляции.Керн приподнимает виртуальную бровь.— Для симуляции?Гетли приосанивается со всем напыщенным самодовольством некоторых академиков, с которыми она никогда не ладила.— Симуляция — сложная система, составленная из множества меньших сложностей. Ты полагаешь, возможно ошибочно, что Человеческий или иной мозг способен к сознательной мысли, невзирая на то что он — лишь сложная система неразумных клеток. Симуляция — сложная система симулированных особей, которых ты тоже считаешь потенциально разумными. На протяжении цикла колонии — отчего бы не счесть саму симуляцию разумной системой? Независимой от мыслей составляющих её сущностей — ровно как Человеческий ум независим от отдельных вспышек нейронов его мозга? Ты непоследовательна в том, чему стремишься приписать разумность, — как нам, — и в том, чему в ней отказываешь.— Анализ картины событий за наш период изучения внутри симуляции даёт данные, — добавляет Готи.— Реакцию системы-симуляции на небывалый ввод, — лукаво соглашается Гетли — и Керн улавливает тут свои собственные манеры, нелестно спопугайничанные. — Аналогичную экзистенциальному кризису. Отчего постулировать разум в нас, а не органически возникающим из более широкой симуляции? Мы были свидетелями того, как нечто, никогда не предназначавшееся для осознания, пытается противостоять самому себе. Несчастливо. — После недолгого охорашивания он добавляет, вроде постскриптума: — Мы думаем, что лучше не быть разумным. Вообрази, как это было бы тяжело — на деле быть вынужденным думать о вещах всё время.Чувствуя себя порядком ошарашенной всем этим нигилизмом, Керн размышляет. Достаточно продвинутый инстинкт неотличим от разума? Вот, стало быть, где мы? Или достаточно продвинутое программирование, в моём случае.Но я чувствую, что я разумна. Но ведь компьютеру можно сказать, что истинно что угодно, и у него не будет иного выбора, кроме как в это поверить. Люди и все прочие — они-то уж наверняка ощущают себя разумными. Но что они знают? И тут — мысль о самой симуляции, что преследует свой воображаемый ландшафт, как одинокий зверь, существуя лишь как блеск глаз во тьме на краю света костра. Но существуя — до тех пор, пока костёр питали.К этому времени наступает пора собрания. Керн-снаружи открывает стену к двум другим птицам, оригиналам, с чётким барьером на месте — на первых порах, на случай насилия. Две пары Врановых осматривают друг друга, расхаживают взад-вперёд, совершают короткие перелёты. Какое-то время они друг друга зеркалят, затем это им наскучивает. Они трещат, и бормочут, и скрежещут. И Керн уже знает, что всё будет хорошо. Потому что природные птицы, может, и были всецело про территорию и порядок клевания, но эти возвышенные их версии дорассуждались до плато просветлённой неразумности, где они совершенно способны принимать симуляцию за реальность, зная при этом, что это симуляция. Точно так же тот факт, что теперь есть две Готи и два Гетли, не вселяет в них никакого экзистенциального ужаса, поскольку они преисполнены решимости не иметь никакого настоящего внутреннего существования.И, разумеется, вердикт Керн таков, что с Врановыми Рурка следует обращаться со всем подобающим достоинством разумных существ. Вопреки — или по причине — их сложных и пылких рассуждений, доказывающих, что они таковыми не являются.

12.4 Миранда

Следующее, что происходит, — это то, что к Миранде приходит посетитель, и посетитель этот — Керн. Старая ИИ неуклюже расхаживает в теле. Оно не принадлежит ей. По сути, это тело Миранды.

Лицо — Мирандино, но выражение — Керново, будто незримые пальцы вдавливаются в эту зеркальную плоть и лепят её по чужой воле.

— Это было то, что у них имелось наготове, — говорит ей Керн, голос слегка густой оттого, что она пользуется чужим языком. — На случай, если возникнут трудности с твоей реинтеграцией. — А затем, подстёгнутая выражением лица Миранды: — Это будет проблемой?

— Я не знаю, как я к этому отношусь, — признаёт Миранда, и имеет она в виду: я не знаю, как к этому относится Миранда. Сама она, корневое Мы её, разумеется, не против. Но Миранда — та личность, которую она сейчас воскресила, и реконструированная психика Миранды находит, что вот так глядеть в собственное лицо — не по себе.

Керн нетерпелива.

— Взгляни на это так. Ты — чуждый симбионт, вобравший в себя закодированную память о человеческой женщине, которую ты сейчас симулируешь с достаточной достоверностью, чтобы верить, будто ты — она. Я — симуляция другой человеческой женщины, что была закодирована в компьютер, а затем провела чересчур уж долгое время в качестве муравьёв, прежде чем её перелили в это пустое тело. Ни у одной из нас нет особых прав на интеллектуальную собственность, не так ли?

— Но зачем всё-таки?

У Керн хватает совести выглядеть слегка сконфуженной.

— Я долгое время провела в симуляции, имея тело. Привыкаешь к… телесности. Она входит в привычку. Становится привилегией. Сенсориум, эмоциональная жизнь внутри. У меня развились ментальные привычки, что опираются на то, чтобы на деле существовать. Хотя по объективным меркам я не существовала — ведь это была лишь симуляция. Ощущалось это реальным.

— Да, так и было. — Миранда пожимает плечами. — И ты права. Я — Мы — едва ли можем тыкать пальцем. Но что теперь? Или ты просто пришла разделить мой карантин. Я всем твержу, что я в порядке. Я лишь хочу спуститься и увидеть, что осталось. А они бросают на меня взгляды. Мне даже не дают послать вниз дрон или получить доступ к спутниковому обзору. — Досада нарастает в ней. — Они не понимают, насколько реальным это было. Я там жила. Я прожила там жизни, во множественном числе. Я не могу просто пожать плечами и отмахнуться от всего этого. — Она сознаёт, конечно, что из всего экипажа «Шкипера» она всегда была наиболее подвержена чему-то подобному. Она, чей опыт всегда на шаг отстоит от реальности. Жизнь человеческим существом — игра, в которую она так любит играть, что может забыть: в ней есть нечто большее — или меньшее. Существовать в макробиотическом масштабе так весело, что ей не хочется вспоминать, как оно было прежде, в приливных лужицах и солёных болотах Нода.

Но вот Керн, и Керн тоже достаточно мотивирована — хотя и не вполне теми же нуждами.

— Что-то очень неладно, — говорит ей Керн. — Я всё ещё скрытничаю сама с собой. Что мне ненавистно. Я должна бы себе доверять. Но, судя по всему, провести столетия в симуляции означает, что я попросту недостаточно я для себя самой. — Кислый взгляд на стены карантинного отсека, вместо той бо́льшей Керн. — Сенсорные данные, что мне удалось выкрасть, не имеют никакого смысла. — Вполне естественно начать ковырять несостыковки. Стоит пожить в симуляции — и становится трудно доверять реальному.

— К счастью, я приняла меры, — объясняет Керн, и карантинная камера содрогается. — Возможно, тебе стоит закрепиться. Сейчас у нас будет немного физики.

Миранда обращается к тем системам, к каким может, и видит, что теперь у неё есть новый набор опций, по большей части относящихся к тому роду мер безопасности, что нужны при резком маневрировании. Это не то, что ей — Миранде — когда-либо приходилось делать, хотя у неё есть доступ к целой библиотеке крушений, погонь и прочих злоключений, чтобы себя подкрепить. Она велит стенам выпустить необходимую паутину, понимая, что Керн вот-вот отделит их от остального корабля.

— Ясно, — замечает голос, резкий от неодобрения, говорящий в наушнике Миранды и одновременно вслух в комнате.

— Я отсекаю карантинную камеру от основного корабля, — говорит Керн — воплощённая Керн Миранды, а не та бесплотная ипостась, что только что заговорила. — Мы возвращаемся на планету, посмотреть, что к чему.

Миранда ждёт запрета — и уж наверняка Керн, которая есть корабль, может перекрыть любые подпрограммы, что заложила эта Керн. Вместо этого голос обращается к ней.

— Миранда, ты хочешь это сделать?