рит скорее о зациклившейся подпрограмме, о незавершённом процессе принятия решения.Миранда садится — прямо там, на пыльную землю. Громадность всего этого для неё чересчур. Не то что Лифф давно мертва, а то, что её никогда не было. Ничего из этого не было. Просто сон в оке чуждой машины, сконструированный ради неведомых целей. И если зарыться вниз под Приземление, под терраформеров, — что найдёшь в её огромном колодце фальшивой истории? Её создателей? Других несостоявшихся колонистов и гостей? Сколько разных Имиров нагромождено друг на друга внутри неё? И сколько ещё других машин есть по всей галактике, засеянных по неведомым причинам и брошенных на их нескончаемые задачи? Её цивилизация могла бы узнать из таких устройств бесконечные тайны — и притом не узнать ничего. Потому что такая мудрость, ровно как и Приземление, может быть сделана из чистой лжи.— Мы должны что-то сделать, — говорит она.Керн-младшая смотрит на неё; тот же прохладный взгляд Миранда ощущает и от другой Керн.— Исследовательские команды уже делают очень многое, чтобы понять машину, — указывает Керн-старшая. Этот мир будет центром усердных изысканий на поколения, целые космические общины будут прибывать, чтобы принять участие, тогда как другие достигнут некой личной точки итога и уйдут. Но Миранда имеет в виду не это.— Для них, — уточняет она. — Мы должны что-то сделать для них. Для людей Приземления.— Нет никаких людей Приземления, — говорит Керн-старшая. Судя по выражению, в которое она вдавливает своё заёмное лицо, Керн-младшая тоже к этому склоняется.— Но они есть, — говорит Миранда. — Мы их встречали. Мы жили среди них.— Симуляции.— Если они симулированы с такой достоверностью, что машина способна экстраполировать всю будущую историю колонии — от основателей через все те поколения, которым ещё предстоит родиться, — тогда они люди. Они знают себя людьми. Сознание, подлинная разумность, внутри симуляции.— Ты не можешь этого знать, — пренебрежительно говорит Керн-старшая. Наступает пауза, в которой и Миранда, и меньшая Керн, условно говоря, оглядываются на неё. — Что? — требует она. — Не можешь. Это резонное утверждение факта.Керн-младшая медленно произносит:— Нам троим, в особенности, не следовало бы швырять такого рода камни в чей бы то ни было стеклянный дом.— А что, если оно хочет, чтобы мы вмешались? — спрашивает Миранда.Молчание от обеих Керн.— Машина, я имею в виду. Симулятор.— У нас нет никаких указаний на то, что оно чего-либо хочет, — говорит Керн-старшая. — Лично я склоняюсь к гипотезе, что то, что мы здесь наблюдаем, с захватом данных и симуляцией, — вероятно, просто некий побочный эффект настоящей цели, к которой мы даже не подступились. Чем бы оно ни занималось, с чего бы этому быть настолько постижимым как желание человеческого масштаба?— Вот только, — говорит Миранда, а затем вынуждена сделать паузу и переупорядочить свою внутреннюю архитектуру, прежде чем она может изложить им довод. Потому что в голове у неё в тот момент — чудовищное воинство Миранд. Все Миранды, что прожили итерации симуляции, плюс эта маленькая Миранда, что осталась дома.— Вот только, — говорит она ещё раз, — когда мы вошли в симуляцию, мы дали ей новые орудия, и события всё менялись. Она всё пыталась найти, куда нас пристроить. Мы не просто улеглись в единое повествование. Мы были возможностью, набором инструментов. — Думая о Фабиане с тракторами. — Будто она пыталась починить что-то сломанное. И Лифф. Она всё вбрасывала туда Лифф, и Холта тоже. Она сводила Лифф со мной снова и снова. Будто… — Думая о бесчисленных жизнях Приземления — ровно как она сама вмещает множества. Но она к тому же и один человек за раз, доминирующая личность, через которую она переживает мир. Её собственная симуляция, без которой она не могла бы обрабатывать информацию из более широкой вселенной. Почти как Холт и Лифф, те два полюса, были личинами, что машина использовала, чтобы переживать собственную симуляцию. Её органами чувств. Её слепо тянущимися руками. — Будто она хотела, чтобы колония жила. Настоящей жизнью, а не просто умирала снова и снова.— Это не жизнь, — говорит ей Керн-старшая. — Это никогда не было жизнью. Это была просто… фанатская дописка к жизни.— Мы все такие. Мы двое, что стоим здесь, и ты тоже. И всякий человек, что загружается или переносится в новое тело. Да и вообще всё это. Мы в той точке, где можем играть всевозможные хитрые игры с умами. Хранить их, и переливать, и тасовать туда-сюда, как в игре «под каким стаканчиком шарик». И всё же мы остаёмся собой — для самих себя. Разве ты не находишь произвольным проводить черту реальности вот здесь? Говорить: «Ты можешь быть реальной, если когда-то существовал живой образец тебя, — даже если теперь ты скопированная и перекопированная версия, сделанная из муравьёв и сырых данных»?Пауза, и это воплощённая Керн подле неё говорит:— Это теперь про меня, значит?— Ты не более реальна, чем Лифф, — говорит Миранда. — У Лифф была субъектность. Лифф тебе помогла. Я не более реальна, чем Лифф. Уж точно у меня нет надлежащего права ни на это лицо, ни на это имя. Она — Лифф в большей мере, чем я — Миранда. И всё же мы принимаем, что я — та, кто я есть, и то же самое с тобой.Лицо-Миранда у Керн снова обмякло, обескураживающе мёртвое, пока интеллект за ним отступает, чтобы перегруппироваться. В конце концов голос Керн-старшей подхватывает провисшую нить:— Я не принимаю…Но тут Керн-младшая её обрывает.— Птицы сказали кое-что странное. После того как их перелили в новые тела. Мы обсуждали разумность.— Которой, как они думают, у них нет, — замечает Керн-старшая.— Птицы говорят, что никто не разумен, — говорит её младший двойник. — Я наконец докопалась до сути их философии. Они отрицают, что они разумны. Но затем они отрицают, что разумны люди. Вот что бывает, полагаю, когда тебя конструируют бихевиористы. Сложные машины на всех уровнях, до самого низа. И одной из прочих вещей, что они включили в эту категорию, была сама симуляция.— Машина, — поправляет её старшее «я».— Нет, симуляция. Совокупная сложность всех тех смоделированных человеческих умов.Керн-старшая издаёт сомневающийся звук, но Миранде приходит мысль — её же слова: «Машина; она делает то, что делаю я». Я — образцово-показательное дитя совокупной сложности. Но это предположение для неё сейчас чересчур. Оно становится ландшафтом — настолько огромным, что его не замечаешь. Она всё ещё хватается за те соломинки, что до этого мгновения были домом, в котором она прожила долгие годы.Лифф, последнее дитя Имира, которого никогда не было. И всё же реальное. Стоя там, где Приземление никогда не было построено, она ощущает присутствие девочки, будто та прямо по ту сторону зеркала, на самом пороге бытия и небытия. Призрак, которого ещё можно вызвать.— Если у нас нет здесь долга, — твёрдо говорит Миранда, — тогда что у нас есть вообще? В чём тогда смысл нас?Она идёт к Готи и Гетли. Изначальные две птицы с самого начала были неотъемлемой частью команды по изучению машины, и две их извлечённые копии встроились туда как влитые. Даже сейчас они ныряют туда-сюда в симуляцию, картографируя её структуру. Это виртуальная работа, но почему-то она всё равно воображает их летящими над Приземлением — чёрные крылья в серебряном зимнем небе.Они могут вполне вразумительно рассуждать о работе — не поодиночке, а как единое целое. Раздели их — и Готи может рассуждать о том, с чем они столкнулись, ни разу не соединив точки в какой-либо вывод или смысл. Тогда как Гетли может умно отталкиваться от любого положения, что она перед ним ставит, но совершенно не способен ничего затеять сам. Сведи их вместе — и они, кажется, становятся личностью, более чем способной обсуждать предмет разговора. При этом одновременно отрицая собственную личностность.На одном из других кораблей, что прибыли помочь в изыскательском деле, была на борту целая община Врановых Рурка. Ещё тридцать шесть птиц, что, возможно, означает восемнадцать отдельных умов. Коллективно вся их стая стала универсальным инструментом для измерения и исследования внутреннего мира машины внизу.Она спрашивает Готи и Гетли, есть ли ещё какой-нибудь экземпляр её там, внизу, что портит симуляцию всем и каждому. Что его снова и снова линчуют, что он скачет сквозь фальшивую историю, как метко брошенный камень. Впрочем, свою работу они сделали хорошо, обособив её от бо́льшего узора колонии Приземления. Извлечение не оставило ничего от неё внутри той сфабрикованной непрерывности. Приземление вернулось к своему изначальному ходу — от Холта вплоть до Лифф, а затем петлёй обратно к началу. Устойчивое и обречённое.— Мне нужна информация, — говорит она им. — Мне нужен план.У Готи есть информация. Гетли помогает ей с планированием. Она работает с ними и время от времени смотрит в их острые чёрные глаза и рассуждает о том, что происходит внутри них и между ними. И она задаётся вопросом — с этим примером, распахнутым перед ней, — почему она и о себе самой не задаётся тем же вопросом чаще. Почему все не задаются.В конце концов она приносит своё предложение остальному флоту, потому что чувствует: если ей удастся это осуществить, то это хотя бы избавит её от этих грызущих сомнений насчёт собственной реальности. Она сравняет игровое поле.Отпор идёт колоссальный, почти от всех. Отчасти это логистика, но по правде логистика не была проблемой для их культуры уже целую вечность. Они могут беспрепятственно входить в анабиоз и выходить из него; они могут загружать сознание в новые тела или записывать его в бессмертную чуждую генетическую линию. У них есть вся энергия, какую способна дать местная звезда, и ресурсы всех планет системы, из которых можно черпать. Постижения портиидов позволяют беспрепятственно передавать знание и опыт. Нодианская ксенобиология выполняет ту же функцию для целых личностей. Время перестало быть ограничителем для их цивилизации — или, по крайней мере, они расширили свой охват будущего экспоненциально. Пока что-то удерживает их коллективный интерес, всегда найдётся кто-нибудь, кто подхватит провисшее и продолжит работу. Но что поглощает их внимание