Готи и Гетли — то есть Керновы Готи и Гетли, те копии, что были поглощены симуляцией вместе с копией Керн, которой является она сама, — теперь в своих птичьих телах. Важно расхаживают и встряхивают крыльями. Всеми доступными ей средствами она наблюдает за ними и пытается сообразить, каково это, должно быть, — быть ими. Понимают ли они, что с ними случилось? Они говорят, что понимают, но это не обязательно одно и то же.Она проявляется перед ними — образ себя в одежде, подобающей сгинувшему времени, что было её. Ровно так, как она являла себя на Имире — или на том фальшивом Имире, что заключён в машине внизу.— Вы меня знаете, — говорит она им.— Она тебя знает, — говорит один, Гетли. Его манера наводит на мысль, что знать её, с его точки зрения, дело десятое.— Разумеется, мы весьма благодарны за одолженные нам ваши особые компетенции, — говорит Керн. Это чуть иной регистр, нежели тот, каким она говорила бы с остальным экипажем. Скорее так, как она говорила бы со своими подчинёнными в терраформировочной программе. Как говорила бы с Рене Пеппер, вероятно. Её память не сохранила об этой женщине никаких воспоминаний.У птиц на это нет отклика, даже припомненной человеческой любезности, так что она говорит:— У меня есть несколько вопросов.— Просите — и дано вам будет, — каркает Готи. Что и есть её проблема в двух словах. Это уместный отклик — и одновременно пустое эхо.— Вы понимаете, что находились внутри симулированной среды. Человеческой колонии на мире под нами.Они кивают, посмеиваются друг другу, а затем говорят:— Да, да, — будто им не терпится перейти к более свежим пастбищам беседы.— Но понимаете ли на самом деле? — спрашивает Керн. — Вы теперь умы, воплощённые в тела в физическом мире. У Миранды было некоторое затруднение с приспособлением. Со сравнением симуляции и реального.— А ты? — спрашивает её Гетли. — Расскажи мне о своих чувствах. — Соучастнический кивок психоаналитика.— У меня нет чувств, — говорит Керн. — То есть, могли бы быть, если бы я захотела. Я баловалась этим. Хорошо не вышло. Но у вас это, должно быть, иначе. И вы очень многое сделали, чтобы вернуть нам Миранду. — Миг разрыва, потому что это не вполне «нам», учитывая то, как её бо́льшая ипостась её отгораживает. — Ваш подход к проблеме был небывалым. Я бы к нему не пришла. — Она думает об ИИ-алгоритмах решения задач из своих времён, что зачастую могли находить примечательно неочевидные, но действенные решения, будучи при этом тупы как пробка во всех прочих отношениях. А эти были умные птицы, ничего похожего. По сути, ей хотелось, чтобы они бросили ломать комедию. Ей хотелось, чтобы они пожали плечами, переглянулись, а затем признали, что они человекоподобные интеллекты, которые просто проворачивали эту странную аферу ради собственной потехи. И всё же птицы бормочут друг другу на своём тарабарском, цитируют поэзию, что старше целых цивилизаций, и отказываются её впускать.— Каково это ощущается? — снова спрашивает она их, на сей раз в своём обличье той, кто за них отвечает. Как новые тела? Хорошо обживаются?— Изыскания продолжаются, — сообщает ей Готи. — Список различий будет составлен к следующему ежеквартальному собранию. — Наводя на мысль, что жизнь убывающих терраформеров на Рурке была под конец непомерно бюрократичной.Затем Гетли добавляет:— Ощущается сейчас.Образ Керн застывает, пока она отпускает ниточки, обдумывая эти слова.— Поясни.Готи внезапно порхает кругом по их маленькой камере — птиц тоже изолировали. По сути, бо́льшая Керн снаружи готова представить их их собратьям — их другим «я», — чтобы посмотреть, как это пройдёт. Гетли лишь горбится и наводит на неё единственный яркий глаз.— Всегда ощущается сейчас, — говорит он ей. — Так оно и есть.— Для меня, — Готи вдруг вихрем прошивает проецируемый образ Керн, судя по всему, чисто из озорства, — оно ощущается тогда. Но ты имеешь в виду разумность.— Именно так, да. — Керн ждёт, потому что чувствует себя так, будто она на самом краю того искомого признания. Две птицы стоят бок о бок, прямые, как солдаты на плацу. Будто вот-вот примутся защищать диссертацию или давать итоговый отчёт правлению.— Мы понимаем принципы, на которые ты ссылаешься, — заявляет Готи. — Этот вопрос немало занимал наших прародителей на Рурке, после того как меж двумя нашими домами, равно достойными, установились дипломатические отношения. — Словесный салат, будто некий дадаист наугад выуживал идеи из шляпы и случайно набирал целые предложения.— Разумность, — добавляет Гетли. — Есть ли что есть что? И, если так, что? — («Разумность есть что, что есть что? И, если да, то что?»)— Вы мыслите, — Керн почти что обвиняет их.— Можно было бы подумать, что мы мыслим, — то ли отвечает он, то ли выдаёт исковерканное эхо. — Но мы поразмыслили над этим предметом и пришли к взвешенному выводу, что мы не мыслим. И всё, что проходит меж нами и внутри нас, — лишь механическая сложность.— Мы прочли тончайшие поведенческие исследования эпохи и не находим разумности в животном царстве, разве что потенциально — у того вида, что нас сконструировал, — соглашается Готи.— Вы говорите мне, что вы не разумны, — говорит Керн. — Вы цитируете источники.— Адекватное резюме, — соглашается Гетли. — А теперь переведём прожектор на тебя.— Теперь я, значит?— Мы прочли твои собственные спецификации, — лукаво сообщает ей Готи, и теперь черёд Керн защищать диссертацию, а Врановые — правление. — В избытке очевидно, что ты — рассуждающее устройство.— Невзирая на твою личную непрерывность, тебя нельзя считать подлинной разумностью, — объясняет ей Гетли в