её. Ровно так, как она являла себя на Имире — или на том фальшивом Имире, что заключён в машине внизу.— Вы меня знаете, — говорит она им.— Она тебя знает, — говорит один, Гетли. Его манера наводит на мысль, что знать её, с его точки зрения, дело десятое.— Разумеется, мы весьма благодарны за одолженные нам ваши особые компетенции, — говорит Керн. Это чуть иной регистр, нежели тот, каким она говорила бы с остальным экипажем. Скорее так, как она говорила бы со своими подчинёнными в терраформировочной программе. Как говорила бы с Рене Пеппер, вероятно. Её память не сохранила об этой женщине никаких воспоминаний.У птиц на это нет отклика, даже припомненной человеческой любезности, так что она говорит:— У меня есть несколько вопросов.— Просите — и дано вам будет, — каркает Готи. Что и есть её проблема в двух словах. Это уместный отклик — и одновременно пустое эхо.— Вы понимаете, что находились внутри симулированной среды. Человеческой колонии на мире под нами.Они кивают, посмеиваются друг другу, а затем говорят:— Да, да, — будто им не терпится перейти к более свежим пастбищам беседы.— Но понимаете ли на самом деле? — спрашивает Керн. — Вы теперь умы, воплощённые в тела в физическом мире. У Миранды было некоторое затруднение с приспособлением. Со сравнением симуляции и реального.— А ты? — спрашивает её Гетли. — Расскажи мне о своих чувствах. — Соучастнический кивок психоаналитика.— У меня нет чувств, — говорит Керн. — То есть, могли бы быть, если бы я захотела. Я баловалась этим. Хорошо не вышло. Но у вас это, должно быть, иначе. И вы очень многое сделали, чтобы вернуть нам Миранду. — Миг разрыва, потому что это не вполне «нам», учитывая то, как её бо́льшая ипостась её отгораживает. — Ваш подход к проблеме был небывалым. Я бы к нему не пришла. — Она думает об ИИ-алгоритмах решения задач из своих времён, что зачастую могли находить примечательно неочевидные, но действенные решения, будучи при этом тупы как пробка во всех прочих отношениях. А эти были умные птицы, ничего похожего. По сути, ей хотелось, чтобы они бросили ломать комедию. Ей хотелось, чтобы они пожали плечами, переглянулись, а затем признали, что они человекоподобные интеллекты, которые просто проворачивали эту странную аферу ради собственной потехи. И всё же птицы бормочут друг другу на своём тарабарском, цитируют поэзию, что старше целых цивилизаций, и отказываются её впускать.— Каково это ощущается? — снова спрашивает она их, на сей раз в своём обличье той, кто за них отвечает. Как новые тела? Хорошо обживаются?— Изыскания продолжаются, — сообщает ей Готи. — Список различий будет составлен к следующему ежеквартальному собранию. — Наводя на мысль, что жизнь убывающих терраформеров на Рурке была под конец непомерно бюрократичной.Затем Гетли добавляет:— Ощущается сейчас.Образ Керн застывает, пока она отпускает ниточки, обдумывая эти слова.— Поясни.Готи внезапно порхает кругом по их маленькой камере — птиц тоже изолировали. По сути, бо́льшая Керн снаружи готова представить их их собратьям — их другим «я», — чтобы посмотреть, как это пройдёт. Гетли лишь горбится и наводит на неё единственный яркий глаз.— Всегда ощущается сейчас, — говорит он ей. — Так оно и есть.— Для меня, — Готи вдруг вихрем прошивает проецируемый образ Керн, судя по всему, чисто из озорства, — оно ощущается тогда. Но ты имеешь в виду разумность.— Именно так, да. — Керн ждёт, потому что чувствует себя так, будто она на самом краю того искомого признания. Две птицы стоят бок о бок, прямые, как солдаты на плацу. Будто вот-вот примутся защищать диссертацию или давать итоговый отчёт правлению.— Мы понимаем принципы, на которые ты ссылаешься, — заявляет Готи. — Этот вопрос немало занимал наших прародителей на Рурке, после того как меж двумя нашими домами, равно достойными, установились дипломатические отношения. — Словесный салат, будто некий дадаист наугад выуживал идеи из шляпы и случайно набирал целые предложения.— Разумность, — добавляет Гетли. — Есть ли что есть что? И, если так, что? — («Разумность есть что, что есть что? И, если да, то что?»)— Вы мыслите, — Керн почти что обвиняет их.— Можно было бы подумать, что мы мыслим, — то ли отвечает он, то ли выдаёт исковерканное эхо. — Но мы поразмыслили над этим предметом и пришли к взвешенному выводу, что мы не мыслим. И всё, что проходит меж нами и внутри нас, — лишь механическая сложность.— Мы прочли тончайшие поведенческие исследования эпохи и не находим разумности в животном царстве, разве что потенциально — у того вида, что нас сконструировал, — соглашается Готи.— Вы говорите мне, что вы не разумны, — говорит Керн. — Вы цитируете источники.— Адекватное резюме, — соглашается Гетли. — А теперь переведём прожектор на тебя.— Теперь я, значит?— Мы прочли твои собственные спецификации, — лукаво сообщает ей Готи, и теперь черёд Керн защищать диссертацию, а Врановые — правление. — В избытке очевидно, что ты — рассуждающее устройство.— Невзирая на твою личную непрерывность, тебя нельзя считать подлинной разумностью, — объясняет ей Гетли в серьёзном тоне некоего давно почившего члена терраформировочной команды. А затем добавляет, будто чтобы уврачевать гордость, которую он только что списал как несуществующую: — Хотя и весьма высокофункциональной.Керн не вполне уверена, что на это сказать. Давно уже никто не был в положении покровительственно похлопать её по плечу столь основательно. Никто, кроме какого-нибудь другого экземпляра её самой, во всяком случае.— Существенное заблуждение, — подхватывает Готи, — в том, что люди и прочие биологически эволюционировавшие вычислительные машины ощущают себя разумными, тогда как достаточное исследование наводит на мысль, что это не так. И что разумность, как её воображают себе самопровозглашённые разумные, — это иллюзия, произведённая достаточно сложным рядом нейронных взаимодействий. Симуляция, если угодно.— На этом основании либо всё достаточно сложное разумно, ощущает оно себя таковым или нет, либо ничто не разумно, — говорит ей Гетли. — Мы склоняемся к последнему. Мы знаем, что мы не мыслим, так с чего бы мыслило что-либо ещё?— А в более грандиозном раскладе это неважно, — властно заключает Готи.— Неважно, — соглашается её визави. — Ровно так же, как неважно, симуляция ли вот это здесь сейчас. Учитывая, что оно неотличимо от достаточно продвинутой симуляции, и учитывая, что мы трое все недавно обитали в достаточно продвинутой симуляции и не были способны отличить её от того более широкого, возможно, реального, возможно, симулированного опыта, что мы зовём вселенной. Учитывая ограниченность чувств и приборов, и ограниченность мозгов, и так далее, и тому подобное. — Гетли раздувает перья на груди и охорашивает их, весьма и весьма собой довольный. — Вообрази, каково это ощущается для самой симуляции.Керн приподнимает виртуальную бровь.— Для симуляции?Гетли приосанивается со всем напыщенным самодовольством некоторых академиков, с которыми она никогда не ладила.— Симуляция — сложная система, составленная из множества меньших сложностей. Ты полагаешь, возможно ошибочно, что Человеческий или иной мозг способен к сознательной мысли, невзирая на то что он — лишь сложная система неразумных клеток. Симуляция — сложная система симулированных особей, которых ты тоже считаешь потенциально разумными. На протяжении цикла колонии — отчего бы не счесть саму симуляцию разумной системой? Независимой от мыслей составляющих её сущностей — ровно как Человеческий ум независим от отдельных вспышек нейронов его мозга? Ты непоследовательна в том, чему стремишься приписать разумность, — как нам, — и в том, чему в ней отказываешь.— Анализ картины событий за наш период изучения внутри симуляции даёт данные, — добавляет Готи.— Реакцию системы-симуляции на небывалый ввод, — лукаво соглашается Гетли — и Керн улавливает тут свои собственные манеры, нелестно спопугайничанные. — Аналогичную экзистенциальному кризису. Отчего постулировать разум в нас, а не органически возникающим из более широкой симуляции? Мы были свидетелями того, как нечто, никогда не предназначавшееся для осознания, пытается противостоять самому себе. Несчастливо. — После недолгого охорашивания он добавляет, вроде постскриптума: — Мы думаем, что лучше не быть разумным. Вообрази, как это было бы тяжело — на деле быть вынужденным думать о вещах всё время.Чувствуя себя порядком ошарашенной всем этим нигилизмом, Керн размышляет. Достаточно продвинутый инстинкт неотличим от разума? Вот, стало быть, где мы? Или достаточно продвинутое программирование, в моём случае.Но я чувствую, что я разумна. Но ведь компьютеру можно сказать, что истинно что угодно, и у него не будет иного выбора, кроме как в это поверить. Люди и все прочие — они-то уж наверняка ощущают себя разумными. Но что они знают? И тут — мысль о самой симуляции, что преследует свой воображаемый ландшафт, как одинокий зверь, существуя лишь как блеск глаз во тьме на краю света костра. Но существуя — до тех пор, пока костёр питали.К этому времени наступает пора собрания. Керн-снаружи открывает стену к двум другим птицам, оригиналам, с чётким барьером на месте — на первых порах, на случай насилия. Две пары Врановых осматривают друг друга, расхаживают взад-вперёд, совершают короткие перелёты. Какое-то время они друг друга зеркалят, затем это им наскучивает. Они трещат, и бормочут, и скрежещут. И Керн уже знает, что всё будет хорошо. Потому что природные птицы, может, и были всецело про территорию и порядок клевания, но эти возвышенные их версии дорассуждались до плато просветлённой неразумности, где они совершенно способны принимать симуляцию за реальность, зная при этом, что это симуляция. Точно так же тот факт, что теперь есть две Готи и два Гетли, не вселяет в них никакого экзистенциального ужаса, поскольку они преисполнены решимости не иметь никакого настоящего внутреннего существования.И, разумеется, вердикт Керн таков, что с Врановыми Рурка следует обращаться со всем подобающим достоинством разумных существ. Вопреки — или по причине — их сложных и пылких рассуждений, доказывающих, что они таковыми не являются.