Взрослые совещаются внизу. Она слышит несколько голосов, дядин — громче всех среди них. Вслушивается, нет ли родителей; в один миг она их слышит и знает, что они там, в следующий — вспоминает, что они мертвы уже два года. Две реальности в её голове, как полюса магнита, силой сведённые вместе. Другие голоса, врывающиеся. Старый Аркелли, глава Совета, другие мужчины дядиного пошиба, моложе старейшин, старше мальчишек, которым дают ружья, чтобы набрать патрули ополчения. Восходящие звёзды, что тявкают у пят Совета и один за другим выживают их с постов, чтобы занять их место.

Она слышит среди них спокойный, глубокий голос деда.

У неё всё ещё есть работа по хозяйству. В эти дни, когда всё разваливается, вечно есть что-нибудь, что нужно почистить и передвинуть, выбросить, починить. Но вместо этого она подкрадывается ближе и слушает, пытаясь вытянуть связное повествование из клубка голосов в соседней комнате. Разговоры о Секкерах и усиленных патрулях ополчения на дальних фермах, о шпионах в городе, о дальних фермерах, что крадут и вторгаются в дома, для них не предназначенные, — при том что те стоят пустыми. Сердце Приземления полое, старые семьи убывают, даже когда их отпрыски из глубинки пытаются вернуться домой, спасаясь от умирающей земли. Уравнение кажется Лифф простым: отдай дома без людей людям, которым нужны дома. Вот только у каждого из этих домов есть полдюжины городских притязателей, которым он не нужен, но которые всё равно ожесточённо отстаивают своё право наследования. Каждая семья на Имире происходит от горстки изначальных колонистов — сперва первого экипажа, а затем разных волн колонистов, спущенных с «Энкиду». И да, это поднимает призрак генетических проблем в будущем. Миранда вела об этом урок, объясняя изъяны, обнаруженные в скоте, и, хотя людей она ни разу не помянула, Лифф задумалась. С практической точки зрения настоящая трудность в том, что все происходят от тех изначальных немногих, — в том, что всякий мелкий вопрос собственности вырождается в многорукую наследственную тяжбу, расцветающую из всё более непроходимых родословных древ.

Она слушает, как мужчины вроде её дяди валят всё на дальних фермеров и Секкеров, а потом вдруг дед Холт стоит на коленях подле неё, подслушивая, будто сам непослушное дитя. Он подносит тощий палец к губам, слезящиеся глаза поблёскивают озорством. И Лифф знает, что его на самом деле здесь быть не может — по множеству причин, практических и экзистенциальных, — но всё равно черпает утешение в его присутствии.

Один из старших советников сейчас перечисляет литанию бед. Вещи, что пошли не так — или ещё хуже — с прошлого урожая. Ещё один вид насекомого, что стал вредителем. Ещё один грибок, что убивает сомов в реке. Фермы, что построили несколько лет назад на землях к морю, все прогорели — почва, что казалась такой богатой, стала бесплодной всего за пару урожаев. Гниль завелась там в древесине — они потеряли лодки и дома. Теперь они возвращаются в город, и он хочет, чтобы их остановили, — вдруг они занесут эту гниль на своей одежде, натопчут её по всем деревянным полам своими грязными башмаками. Это неестественно, говорит он им. Не может же всё просто разваливаться само собой. За этим кто-то стои́т. Он не так уж стар или слаб умом; не какая-нибудь надтреснутая вдова, которую все могут отмахнуть смехом. Если это Секкеры, говорит он, то и за ними тоже кто-то стои́т. Это дело рук Древних. Дело корабля. Они пришли за нами, настаивает он, и Лифф вслушивается в настроение комнаты. Она ждёт насмешек, но все странно тихи. Будто это было то, о чём все они думали и твердили себе, что это вздор, — а теперь кто-то это произнёс.

Рядом с ней Хеорест Холт закатывает глаза и поднимает палец. Погоди.

В комнате говорит Гембел. Она узнаёт его заикающийся голос. Гембел после того, как состарился, — уже не золотое дитя первых дней колонии, а Великий Старец Приземления, после того как Холт сложил полномочия, чтобы отправиться в свои личные предприятия. Он говорит о Стражах, силой проталкивая слова сквозь зубы, невзирая на упрямство языка. Она воображает брызги слюны, пока он бьётся, чтобы его поняли. Старик, желчный человек. Человек, что дал им всё, что у них есть, и вёл колонию десятилетиями. Давным-давно. А вон Аркелли, с которым он спорит, — старый и желчный человек, что даже не родился, когда Гембел умер. Она слышит, как их голоса накладываются, и не уверена, слышит ли она вообще спор — или просто сталкивающиеся воспоминания у себя в голове.