— Мы едем в город, — говорит он. — Запрягай телегу. — Ни у кого больше нет исправной машины или трактора, и двоим его дружкам приходится уговаривать хрюкающую, изнурённую тягловую свинью встать в оглобли. — Ты нам покажешь, — говорит он Лифф. — Ты отведёшь нас к ним. Вынюхаешь их для нас. Нас выедают изнутри. Это неправильно. — Смешивая долгую, медленную параболу истории с более человекоразмерным повествованием о вторжении. Вот только вторжение и вправду есть — пусть даже Лифф не чувствует его враждебным.

Она не станет, решает она. Она не предаст Миранду. Откуда берётся эта верность, она не вполне уверена, но она её чувствует. Молдер может отвезти её в город на старой телеге, но она не будет обвинять никаких ведьм. Дядя Молдер не получит от неё удовлетворения.

И всё же в центре Приземления, в тени Первого древа, Миранда прямо там — просто идёт к ним. Лифф не может подавить толчок удивления, что проходит через её тело и в руку, которую Молдер держит у неё на плече. Вверх по его руке и дальше, в его ум. И тогда он знает. Лифф чувствует, как его взгляд пригвождается к Миранде, пока та пытается оценить обстановку.

— Она, — говорит он, и его дружки надвигаются.

10.3 Миранда

Она не отбивается. Едва сопротивляется, когда её берут. Она слишком ошеломлена скоростью, с которой всё переменилось. Грубые руки в синяках стискивают её плечи, а потом её вздёргивают на помост.

— Остальные, — говорит дядя Лифф. — Она ведь живёт над той «Починочной», так?

Так. Кто-то ещё это подтверждает. Её собственного участия не требуется.

— Тощий гадёныш, — говорит кто-то. — Содрал с меня втридорога, когда сломались шестерни на мельнице.

— Противоестественная баба, — от другого. — Это неправильно.

— Эти дети, — говорит женщина. — Вынуждены жить с этим уродом. Разве это может быть правильно?

Безобразный сгусток людей уже отправляется в путь — ополченцы с ружьями и просто рядовые горожане с палками. И собирается ещё народ. Миранда видит знакомые лица — людей, чьих детей она учила. Соседей, что занимали кружку молока или кусок сыра в трудную минуту. Других, что пришли с дальних ферм — по-настоящему пришли с дальних ферм, а не по легенде, которой пользовалась Миранда. Злые лица и лица, что следят за тем, чтобы выглядеть злыми, дабы никто не поглядел злобно на них.

Сердце у неё колотится.

— Послушайте, — говорит она. — Молдер, верно? Послушайте меня.

Дядя Лифф сжимает свою тисковую хватку на её руке крепче.

— Ты сейчас скажешь, что это всё ошибка, — говорит он ей. Голос его очень спокоен, не изъеден ненавистью — просто человек на вершине мира, хотя бы потому, что мир сейчас весь валится вниз. — Но девочка-то тебя знает. Она знает, что правильно, а что нет.

— При чём тут вообще Лифф? — требует Миранда. Она пытается поймать взгляд девочки, но Лифф снедаема виной. Плечи ссутулены, глаза в землю, руки ломают друг друга.

— Она знает, — говорит Молдер. — Ты сейчас скажешь, что ты просто какой-то бедный дальний фермер? Ты и эти прочие уроды? Просто пришли, когда урожаи сгинули? Мы все тебя знаем. Мысли, что ты вкладываешь в головы нашим детям. Сноровка, что есть у твоего малого из «Починочной», — откуда она взялась? Картины, что малюет твой немой друг-урод, каких никто отродясь не видел. Не должно было понадобиться, чтоб девчонка открыла мне на это глаза.

— Тогда почему понадобилось? — спрашивает Миранда, потому что это кажется важным. Но Молдер не знает, и потому вопрос её просто скатывается с его плеч.

— Ты мне сама скажи, — говорит он. — Пока приведут твоих друзей. Расскажи мне, как оно есть. Расскажи, что ты сделала, чтоб всё отравить. Исповедуйся мне, женщина.

Она видит одного из других ополченцев, ещё одного мужчину дядиных лет. Он несёт верёвку. Её глаза неумолимо тянутся вверх, к дереву над головой.

— Я расскажу, — говорит она. Теперь это не трусость. Она целую вечность хотела на деле раскрыться. Она смотрела, как они страдают и хворают, и отчаянно желала помочь. Дай ей шанс — и она могла бы призвать целый рог изобилия помощи.

— Послушайте, мы не то, что вы думаете.

Он кивает, и она гадает, не оттого ли это, что он никогда и не думал дальше самого понятия «чужак».

— Мы не из какой-то другой колонии на Имире, — говорит она. — Мы даже не с «Энкиду», — пытаясь вспомнить, в ходу ли вообще нынче имя старого ковчега. — Мы из… — И громадность правды побеждает её. Она могла бы простоять тут весь день, и всякое слово лишь отдаляло бы её от любого шанса быть понятой или уверенной. Пауки, осьминоги и во́роны — батюшки-светы! Так что в конце концов она откатывается всё к той же лжи. Ещё одна умирающая дальняя ферма, из которой можно быть беженкой.

— Мы с Земли. Со Старой Земли. — И в этом есть крупица правды, но, если она когда-либо и была с Земли, то на весьма изрядном отдалении.

И всё же откуда-то приходит убеждённость. Воспоминания о Земле. И даже не об умирающей Земле, от которой бежал капитан Холт на «Энкиду», а о Земле в расцвете. Земле терраформеров, Авраны Керн и Эрмы Ланте. Ланте, чьи это выцветшие, солёно-прибрежные воспоминания.