Рурку недоставало даже того зачаточного терраформирования, что досталось Имиру. Если не считать чудесной случайности его пригодной для дыхания атмосферы, ничего в его пользу не говорило. С другой стороны, колонизации Имира недоставало технологии Древних, как назвали бы их далёкие потомки. Имирцам пришлось обходиться всем, что запоздалые пришельцы с Земли сумели наскрести вместе.

Хотя, если посмотреть, что из каждого вышло…

Но ты же говорил о началах. Когда ты говоришь о «сейчас», мне за тобой не угнаться. Я не живу в «сейчас». Когда оглядываешься на то, каким был каждый мир — тогда, когда на него ступила первая человеческая нога, — тут и спорить не о чем.

Согласен, Имир…

Рурк. Наш мир. Куда хуже. Активно ядовитый. Фабрика рака для любого метаболизма земной эволюции. Наша прародительница так усердно трудилась, чтобы напитать его жизнью, всеми орудиями, что были у старых терраформеров, — и почти всё погибло. А почти всё, что выжило, вероятно, предпочло бы умереть, дай ему голос.

Но…

Есть одно различие в том, как всё оборачивается на Рурке и как всё идёт на Имире, Гетли. И это различие — мы.

Не слишком ли это мессиански, а?

Мы сделали Рурк успехом. Мы были хранителями жизни и мысли на том мире, пока не прибыли остальные — Люди, портииды и прочие — и не приветствовали нас в мире пошире. Мы уцепились, клювом и когтями, благодаря тому, чем мы стали. И если бы не это, они нашли бы в Рурке ещё один мёртвый мир — лишь несколько обрывков да погребённых следов, чтобы показать, что человечество вообще там бывало. У Имира нас никогда не было. У него никогда не было нашей соединённой способности анализировать и решать. Той сноровки, что позволила нам отыскать узкую тропу к долгосрочному выживанию, которую предлагал Рурк. Нам нужно было решительно всё, что дал нам тот мир: вся кризисная экология, что Рене Пеппер сколотила на живую нитку, вся технология терраформеров, что мы любовно восстановили, воспроизвели и увековечили. И всё это притом что никто из нас на деле ничего из этого не понимал.

Никому из нас и не нужно ничего понимать. Понимание сидит между нами. А теперь нам нужно понять Имир тем же манером. С помощью нашей местной проводницы.

Лифф всё ещё способна ощущать толпу, что пришла посмотреть на казнь. Когда она оглядывается, ей удаётся уловить их проблески. Если скосить глаза определённым образом, она может увидеть их тени, увидеть, как они смазывают пустоту в центре Приземления. Видит прибой и приливы их коллективного движения, слитые воедино, пока это не становится ощетинившейся спиной зверя. Не их злобу, или отчаяние, или какую-либо человеческую их часть — всё это их собственное. Но будто, сходясь вместе, просто будучи все вместе, они вызывают меж собой к жизни эфемерного Волка, чтобы тот пустился в собственное существование. Чтобы искал собственную цель и самость, свободный от разъярённой толпы, что расплывается в тень и намёк повсюду вокруг неё. Будто это вопрос фокусировки, и, если зажмуриться по-настоящему сильно, всё резко вернётся к ясности. Прикинув насчёт помоста и болтающихся петель, она решает, что не вполне к этому готова. Так что пока это просто она и две большие чёрные птицы, что горбятся в самых нижних ветвях Первого древа. Мёртвых ветвях — но, когда она щурится, она может увидеть на них листья, а ещё она может увидеть то время, когда никакого дерева не было вовсе.

— Где Ведьма? — требует она.

— Ждёт, пока мы это уладим, — говорит одна из птиц с многострадальным видом.

— Иначе с тем же успехом можешь завести собаку, а лаять самому, — говорит другая. Первая птица косится на неё.

— Я даже не знаю, что это значит. И она не знает.

— Это просто нечто, что однажды было сказано, а мы повторяем это из века в век. Как и всё остальное.

— Что такое Волк? — требует она, и они переглядываются, кивают головами и не знают. Она осознаёт со странным трепетом, что есть некий тайный слой этого мира, который весь их одержимый поиск ещё не открыл, и это её тайна. Вторая птица — Готи, решает Лифф, — пожимает крыльями и извилистой шеей. Другая, самец, — Гетли. Она помнит. Они рассказали ей свою историю, как-то. Во снах. Между мгновениями.

— Что вы такое? — спрашивает она. Потому что, когда это была просто история, она могла с этим жить. Но теперь, когда она и они — единственные реальные вещи, что остались, она не может просто отмахнуться от них как от игры воображения или неверно подшитых воспоминаний.

Мы, по сути, ошибка.

Мы — триумф стремительной адаптивной эволюции.

Ну, в результате всего этого, то, что мы такое на самом деле, — это машина для решения задач.