Мы не можем вернуться, говорит Гембел. И, конечно, старый «Уршанаби» отлетал своё. Никто уже не поднимется наверх. Хотя они всегда твердили друг другу, Основатели, как они спустят вниз ещё людей, исполнят своё обещание перед подавляющим большинством человеческих существ, что они привезли с Земли. Но те Основатели стали семьями-основательницами, стали ветвящимися династиями и лишними ртами, что надо кормить, — до самых пределов скудных ресурсов колонии. Стали, в конце концов, тем узловатым клубком соперничающих наследств. А наверху, на «Энкиду», безмолвное большинство ждало в своих холодных ложах — даже не наблюдая, просто спя. Пока одна за другой не отказали системы корабля и они, несомненно, не умерли. Но ненаблюдаемо, а потому неопределённо. Теперь, в дряхлении Приземления, люди поминают их как лицо незримого мира, что питает к ним совершенно оправданную злобу. Стражи, брошенные на орбите, как призраки так и не рождённых детей.

Мы не можем вернуться — означая не просто ещё один опасный полёт к кораблю-матке, а поколения принятых решений, что оставили Стражей навеки полыхать поперёк ночного неба в стылой тесноте мёртвого корабля. Так и не узнавших света и жизни мира, к которому их привезли.

— Дело не в том, — говорит кто-то. Голос её отца, узнаёт Лифф. Он теперь в комнате. И Гембел, что сошёл в могилу задолго до того, с ним соглашается. Двое людей, разделённых во времени, соединённых в её памяти.

— Мы знаем, что это, — говорит её дед. Он тоже в комнате, исчезнувший от её бока, будто дожидался своего выхода на сцену. — Мы слышали их, когда прибыли. И у нас прежде не было возможности. Мы были заняты тем, чтобы выжить самим и строить для следующего поколения. Но там, снаружи, есть что-то, кроме нас. — И это нас охватывает всех Секкеров или Стражей, что когда-либо были, — рубеж между человеческим и чем-то совершенно иным.

— Пора, — говорит её дед. — Пора нам отправиться на поиски. — И тут снова начинается крик. Все эти сталкивающиеся голоса, что на деле не отвечают друг другу, а перемалывают доводы, что приводились из поколения в поколение: что было или чего не было там, снаружи, что следует или не следует делать. О чём будут говорить; что будет укрыто пеленой молчания. Скелеты, что они зароют. Вещи, о которых они не расскажут своим детям.

Дед Холт поднимается от её бока, невзирая на то что миг назад был за закрытой дверью. Он встаёт и выходит из дома, одетый в своё длинное капитанское пальто, которое, как она знает, на самом деле никакое не капитанское пальто, потому что, когда он был Капитаном на космическом корабле, зачем бы ему вообще понадобилось длинное синее пальто? И всё же он был Капитаном, и это было его пальто, и оттого в умах у всех оно стало тем, что носит капитан. Она бежит за ним, но, хотя он стар, а она быстра, ей его не нагнать. В конце концов, именно так и работает время.

Когда она выбирается наружу, его пятка уже исчезает за углом дома. Когда она идёт за ним, он уже далеко, у кромки леса, оборачивается поднять руку в благословении, в прощании.

Другая рука, тяжелее, менее желанная, опускается ей на плечо. Дядя Молдер разворачивает её лицом к себе. Её лепет извинений и обещаний насчёт работы по хозяйству унимается его взглядом.

— Ты ведь знаешь, да? — говорит он. Полдюжины его дружков у него за спиной — мужчины, что локтями пробиваются в Совет и раздают ружья ополчению. Он зол, но не на неё в особенности. Не та жаркая вспышка ярости, что кончается затрещиной или пинком, а потом отступает. Медленное, более верное горение.

— Знаю что? — выдавливает она. Ей хочется, чтобы кто-нибудь ещё вышел и увидел. Кто-нибудь из тех, чьи голоса она только что слышала в доме. Родители, Гембел, Аркелли. Вот только все они мертвы. Есть только дядя Молдер, и дом пуст, как кенотаф.

— Ты знаешь, что они там, снаружи. — Не бредни безумного пророка; не тихий зловещий шёпот сектанта. Твёрдый, практичный человек, говорящий твёрдые, практичные вещи, которые заодно случаются быть безумными. Вот только мир растрескан вдоль и поперёк, как разбитое стекло. Лифф это знает лучше всех.

— Что-то пробралось в мир, мы все это видим, — говорит ей Молдер. Он почти разговаривает с ней как со взрослой. Вся мелочность в нём, от которой она страдала всю свою жизнь, оттеснена вбок громадностью того, что он говорит. — Мы все это видим, — повторяет он. — Урожаи гибнут. Скотина дохнет. Сегодня и вчера не сходятся, будто их разрезали и сшили заново за одну ночь. Раньше так не было. Что-то пробралось в наш город. Что-то извне. — Инстинктивно косясь на те лесистые холмы, в которых исчез дед Холт, миг и век назад. Голос Молдера — как тот сбивчивый спор в комнате, потому что он говорит о медленной смерти колонии, на которую у Лифф невозможная перспектива. Я помню, когда всё это было полями. Каким-то образом она помнит — и помнит с той поры, когда это ещё даже не было полями, и помнит после того, как поля умерли и все, кто остался, подались в Приземление, потому что куда же ещё? Молдер имеет в виду именно это, и всё же нечто в нём имеет в виду и то, другое. Трещины, что оплетают её ум паутиной. Разлад мира, средоточием которого она себя чувствует. Вот только, может, так чувствует каждый.

— Ты знаешь, кто они, — говорит он ей. Она знает, и либо он просто уверен в собственных выводах, либо, может, читает эту уверенность у неё на лице.