Вон Лифф, замечает она, и девочка её видит. Она там со своим громилой-дядей и горсткой других мужчин — остановились перекинуться словом с плотниками. Глаза у Лифф широко раскрыты. В её лице ужасная настойчивость — она пытается что-то сообщить. Миранда — потому что такова её базовая природа — направляется к ним, потому что думает, что может помочь.

Лишь когда дядя ровно уставляется на неё, она осознаёт свою ошибку. Что взгляд, что она получала, был Беги, а не Иди и помоги. То, что ты — отпрыск развитой цивилизации, играющий в бедность среди захолустной родни, наделяет ложным чувством безопасности. Миранда всё спорила и спорила с остальными про Мы должны им помочь, и в её представлении она может помочь. Что бы, в самом деле, они не сумели починить, будь у них здесь под рукой весь их инструментарий? Если бы они перестали играть в бедных дальних фермеров, пришедших с холода? Вот только прямо здесь и сейчас никаких этих орудий у неё нет, и она сильно недопоняла, какие именно проблемы местные считают, что им нужно решить в первую очередь.

Ей удаётся сделать два шага назад, прежде чем мужчины её нагоняют.

10.2 Лифф

Дело не в том, что Лифф именно просыпается, — но она уже на середине мытья кухонного пола, когда осознаёт, что именно это и делает. Ей не кажется, что она этим занималась миг назад. Вот только, если оглянуться, — конечно, занималась. Все воспоминания на месте: утро за стиркой, штопкой и помощью матери. И за тем, чтобы делать, что велел дядя, с двойным родительским отсутствием, что висит между ними и о котором никогда не говорят. И за разговорами с дедом и бабушкой. И за скорбью по ним. И. И.

Когда она взбегает к себе в комнату, отшатываясь от тряпок и мыла из свиного сала, будто они часть заговора, она смотрит в окно, вообще ничего не ожидая увидеть. Вон саженцы, всё ещё растущие, посаженные примерно тогда, когда она родилась, в надежде, что однажды у Имира будет свой первый лес. И вон лес, тёмный и зловещий на фоне зимнего неба, неотъемлемая часть её жизни с самых ранних воспоминаний. И вон, наконец, наложенная поверх всего, хрупкая умирающая ширь, обесцвеченная выбеленной корой и обнажённой древесиной. Живые деревья кое-где цепляются пятнами, но что-то убило всё остальное. Склоны холмов изрыты шрамами оползней — там, где деревья не сдержали своей верности земле, а дожди Послегрозья обрушивают всё вниз последним судом погоды и мёртвого дерева.

Она помнит, как земля может сдвигаться, когда дожди подмывают её снизу.

Волк, должно быть, где-то там, снаружи, но это тот сезон, когда даже Волк голодает. Его пища, люди Приземления, умирают. Она это понимает — так же, как Волк (Волка нет), несомненно, сидит у неё в голове. Так что он внутри, и меж, и вокруг мыслей и умов всех, кого она знает. Они видят Волка во сне, даже если не знают, что Волк есть; даже если Волк не знает, что живёт дальше в их снах. Она знает всё это и не понимает ничего. Не больше, чем способен понять Волк (которого не существует).

Она сходит с ума, осознаёт она. Её голова кишит голосами, и все они — её собственные, все — она в этом возрасте, но живущая в других возрастах. Девочка, что сидела на колене Хеореста Холта и слушала его истории про Землю и «Энкиду». Девочка, что родилась в мир, полный надежды и изобилия. Девочка, что и сейчас смотрит, как всё это умирает, урожай за урожаем. Девочка, что…

Ходила по улицам Приземления.

Высматривая.

К тому времени уже даже не закономерности. Просто высматривая. Хоть что-нибудь.

Она горбится на кровати, обхватив колени подбородком, всё запертое наглухо, потому что иначе давление внутри разорвёт её. Разбитый вдребезги стакан воспоминаний по всей комнате, и ни малейшего шанса когда-либо их вернуть или сложить воедино. Даже птицам это не под силу, при всём их бахвальстве о том, что помнят всё и разрешают всё; что ведут учёт паденью всякого воробья.

Почему я? — вот требование, что она предъявляет вселенной. Больше ни у кого этого нет, она знает. Все прочие меняются. Иногда они есть, иногда их нет. Иногда она живёт с родителями. Иногда она сирота. Иногда её дядя старше, или в Совете, или просто родственник, что приходит в гости. Лифф — постоянная величина.

И Миранда, со своими друзьями.

Безумие, право слово. Ещё один осколок безумия среди всех этих зазубренных трещин. Миранда новенькая в городе. Как она может быть постоянной величиной? Ответ: потому что она всегда новенькая в городе. Она всегда та новая учительница, с которой Лифф познакомили в прошлом сезоне или в позапрошлом. Лифф знает Миранду целую вечность — но никогда подолгу.

Она помнит и птиц. Как те говорили о том, что пытаются собрать мир так, чтобы он обрёл смысл. Будто всё было коробкой пазла, и настоящая головоломка была не в том, как оно складывается, а в том, какие из кусочков вообще никогда не впишутся в картинку. Самозванцы, пришедшие извне, но так хорошо замаскированные, что бедные птицы прочёсывали небеса наверху и не видели леса за всеми умирающими деревьями.

Миранда странная. Фабиан, Порция, Пол и его дети — тоже. Но не просто потому, что они чужаки. Они нечто иное.