Он словно закрылся.

Теперь мы были всего лишь двумя заключёнными, дышавшими одним воздухом и делавшими вид, что не замечаем, как каждый из нас постепенно ломается.

Мне хотелось спросить, продолжает ли и его преследовать этот шёпот.

Показывал ли Северен ему то, что невозможно забыть.

Но расстояние между нами оказалось тяжелее любых цепей.

Мысли путались. Слова Северена. Видения в зеркалах. Мои воспоминания.

Всё смешалось.

Я больше не понимал, где заканчивается правда и начинается ложь.

Я откинул голову на стену и закрыл глаза. Я умирал от голода, всё тело было покрыто ожогами и синяками, но сильнее всего болела не плоть.

Я больше не понимал, кто я такой.

Шёпот сделал своё дело.

И я боялся, что он был прав.

Запах крови, пота и гниения висел в воздухе, словно вторая кожа. По полу заскребли кожаные сандалии стражника, и этот звук эхом разнёсся по камере. Это был широкоплечий мужчина с заострёнными, подпиленными зубами, а его смех звучал хрипло, отдавая дымом и гнилью.

— Ну и видок у вас, — сказал он. — Два бесполезных недомерка.

Он сплюнул на пол и растёр слюну подошвой.

— Не думал, что вы так долго протянете, а вы всё ещё дышите. Всё ещё дёргаетесь. Как личинки, которые никак не сдохнут.

Он медленно прошёлся перед нами, и его тень скользнула по стене.

— Только не слишком собой гордитесь. Вы прошли всего два Испытания. Всего два. Это была разминка.

Он потёр ладони друг о друга, и этот звук напоминал скрежет грубой кожи.

— А теперь начинается самое интересное.

В помещении воцарилась тишина.

— Следующее, — прорычал он, — Испытание Голодом и Каннибализмом.

У меня свело желудок.

Каннибализм?

Увидев мою реакцию, он расплылся в ухмылке.

— Именно так. Ни еды. Ни воды. Только время… и запах гниющей плоти. Посмотрим, кто из вас первым начнёт жрать.

Желчь обожгла мне горло.

— Может, начнёшь с печени своего лучшего друга, — сказал стражник, бросив взгляд на Сальваторе. — Или обглодаешь собственные пальцы до костей. Боги любят хорошие представления.

Он запрокинул голову и расхохотался. Смех ударился о каменные стены, словно щелчок плети.

Когда смех стих, он поднял ржавый железный ключ, покачивая его на влажном от пота пальце.

— Никто отсюда не выйдет, пока кто-нибудь не устроит пир. Так что вперёд, чемпионы. Посмотрим, какие вы животные на самом деле.

Плети со свистом рассекли воздух.

Цепи загремели.

Нас погнали вперёд, словно скот на бойню.

Нас загнали через железную дверь и погнали вниз по узкому склону, покрытому грязью. Воздух становился всё тяжелее, пропитываясь запахом старой крови и сырого камня. Один раз я поскользнулся, но удержался на ногах и пошёл дальше. Лишь немногие добрались до самого низа, не упав и не оказавшись под ногами остальных.

Яма была глубоко вырублена в скале — круглая, без единого окна, а воздух в ней был таким густым, словно жил собственной жизнью.

Я присел, подтянув колени к груди. Вокруг меня остальные тоже погрузились в молчание, ожидая, дыша, дрожа.

Сальваторе был среди них. Он не смотрел на меня.

Затем дверь над нами с грохотом захлопнулась, окончательно отрезав нас от внешнего мира.

И мы стали ждать.

Первый день оказался не таким тяжёлым. Желудок урчал, но голод был мне знаком. Я мог его вынести.

На второй день я пытался проспать эту боль, сделать вид, будто пустота внутри меня была чем-то далёким, чем-то, что мне не принадлежало.

Но на третий день…

Именно тогда отчаяние начало петь.

Сначала это было тихое урчание в животе. Потом оно становилось всё громче, всё острее, пока не заглушило собой всё остальное. Язык пересох, стал шершавым, словно наждак, и прилипал к нёбу. Губы потрескались, и каждая попытка заговорить причиняла боль. Любой звук стал пыткой: стоны мужчин, звон цепей, глухой удар перед тем, как кто-то падал.

Я прислонился к стене и медленно задышал, пытаясь остановить мир, который продолжал кружиться перед глазами. Голод превратился в живое существо. Он царапал меня изнутри, требуя пищи. Желудок больше не урчал — не потому, что успокоился, а потому что выбился из сил. Он болел, как умирающий ягнёнок.

И тогда я услышал это.

Дождь.

Он лил стеной, барабаня по земле. Я поднял голову, пытаясь найти его. Но никакого дождя не было — только воспоминание. Шум дождя по соломенной крыше хижины, которую я когда-то называл домом. Ветер завывал в трещинах саманных стен, принося с моря запах соли.

Я вспомнил, как стирал свою единственную тунику в треснувшем тазу с холодной дождевой водой. Пальцы немели, пока я оттирал запах пота и дыма.

Когда матери не было дома, я ждал её.

Иногда днями.

Иногда ещё дольше.

Она работала проституткой.

Даже сейчас мне было трудно заставить себя мысленно произнести это слово.