Она продавала своё тело, чтобы мы могли выжить, и я ненавидел мужчин, которые приходили к ней. И ненавидел себя за то, что прятался за стеной и слушал. Я был всего лишь мальчишкой, но понимал, что это значит. Понимал, какой позор несёт это с собой, шёпот на улицах и взгляды соседей.

Бывало, она возвращалась домой вся в синяках, дрожа так сильно, что не могла зажечь лампу. И всё равно пыталась улыбнуться мне. Говорила, что с ней всё в порядке, что утром купит хлеб.

Я никогда не рассказывал Сальваторе, чем она зарабатывала на жизнь. Не рассказывал о тех ночах, когда голод не давал мне уснуть, а желудок словно пожирал сам себя.

Когда её слишком долго не было, приходил он.

Богатый мальчишка, который тайком выбирался из города, пряча еду под туникой. Он находил меня возле нашей хижины и молча отдавал половину своего обеда.

Мне было стыдно брать эту еду.

Но ещё сильнее мне было стыдно за то, насколько я был благодарен.

Он никогда не заставлял меня чувствовать себя жалким.

Никогда ничего не говорил.

Так мы и жили.

Мы с Амарой лечили его раны после очередной вспышки гнева его отца.

А он взамен кормил меня.

Тогда это казалось честным обменом.

Хрупким.

Но настоящим.

Теперь, сидя в этой яме с иссохшим от голода желудком и постепенно теряя рассудок, я задавался вопросом, не исчезла ли эта связь между нами навсегда.

— Бедный маленький Лазарус…

Голос скользнул по темноте, словно змея, сотканная из дыма, — мягкий, ядовитый, отравляющий. Он не отражался эхом от стен. Он дышал мне прямо в ухо — влажно и с ненавистью.

Северен.

— Ты всегда знал, что твоя мать продавала себя, — прошептал он. Каждое слово звучало тихо, но будто уже начинало гнить. — Ты просто не знал, кому именно.

Меня скрутило так, словно желудок пытался выбраться наружу. Я прижал ладони к ушам, впившись ногтями в кожу, будто мог раздавить этот голос.

— Прекрати! — закричал я.

Но Северена ничто не могло остановить.

Он уже был у меня в голове.

Я моргнул всего один раз.

И мир исказился.

Пещера превратилась в яму, наполненную гниением. Вокруг меня лежали люди. Их глаза закатились, позвоночники были вывернуты под невозможными углами. Одни ещё дёргались, словно животные, попавшие в капкан. Другие уже не двигались, уставившись раскрытыми ртами в темноту. Запах крови и разложения стал таким густым, что оседал у меня на языке.

Их стоны были влажными, булькающими — будто сама плоть захлёбывалась собственной кровью.

И там, среди них, словно призрак, ходил Сальваторе.

Он не говорил.

Не прикасался к ним.

Он просто медленно, неторопливо расхаживал между телами, как лев, ожидающий, когда самая слабая добыча ещё раз дёрнется.

А я… я был единственным, кто слышал этого монстра.

— Хочешь узнать правду? — голос Северена стал приторно-мягким, до тошноты сладким. — Сальваторе лишился невинности с твоей матерью. Она ведь была известна, помнишь? Он заплатил ей, как и все остальные. Он взял от неё то же, что брали другие.

Мои лёгкие словно перестали работать. Перед глазами заплясали пятна.

— Нет… — прошептал я, сжимаясь в комок. — Он бы не смог.

— До конца этого Испытания он ещё полакомится тобой, — пробормотал Северен, и в его голосе скользило веселье.

— Нет, — прохрипел я сорванным голосом. — Он никогда этого не сделает.

— Думаешь, он предан тебе? — выплюнул голос. — Думаешь, ему есть до тебя дело? Он мясник, Лазарус. Он только и умеет, что брать. Он пожирает всё, к чему прикасается.

Его смех пополз у меня под кожей. Он больше не звучал у меня в ушах — он оказался у меня под языком. Я чувствовал его вкус.

Я заставил себя поднять голову.

На другом конце ямы неподвижно стоял Сальваторе. Его лицо скрывала тень, не позволяя прочитать ни единой эмоции, а в глазах отражался тусклый свет.

На одно короткое мгновение я не смог понять, что страшнее — голос, шептавший у меня в голове, или молчание Сальваторе.

Я дышал часто и поверхностно. Воздух был таким густым, что его хотелось жевать. Голод раздирал меня изнутри, и теперь он тоже шептал голосом Северена, смешиваясь с моими собственными мыслями, пока я перестал различать, где заканчиваются одни и начинаются другие.

И где-то глубоко внутри, под всем этим шумом и страхом, всплыла одна-единственная мысль.

Холодная.

Дрожащая.

А что, если он действительно сможет?

— А ты знал, что он трахал и твою драгоценную Амару? — голос Северена медленно растёкся по темноте, смакуя каждое слово. — Пока ты спал. Пока мечтал жениться на ней.

— Нет…

— Она стонала для него, — промурлыкал Северен. — Умоляла его. Наслаждалась каждым его прикосновением. Каждым вздохом.

— ЗАТКНИСЬ! — заорал я, срывая горло. — ЗАТКНИ СВОЙ ЕБАНЫЙ РОТ!