Эта жуткая улыбка с растянутыми губами — созданная, чтобы внушать страх, созданная, чтобы рвать на части. Она растянулась дальше, чем это было возможно для человеческого лица.

— Ох, Сальваторе, — почти ласково произнёс он. — Твой отец возненавидел тебя с того самого момента, как ты появился на свет. Твоя бедная мать умерла, рожая тебя, и он так и не смог тебя за это простить. Каждый раз, когда он смотрел на тебя, он видел её смерть. Поэтому он сделал смыслом своей жизни превратить твою жизнь в такое же мучение, какой оказалась её.

Голос его звучал мягко, почти сочувственно, но слова причиняли боль.

— Заткнись, — огрызнулся я, и голос предательски сорвался.

Но он не остановился.

— Нет, Сальваторе, — прошептал он. — Давай наконец говорить начистоту.

Он присел так, что его тень полностью накрыла мою. Запах пепла, дыма и сырой могильной земли проник мне в лёгкие.

— Твой отец избивал тебя, чтобы напоминать самому себе, что власть всё ещё принадлежит ему. Ты плакал не из-за боли. Ты плакал потому, что хотел, чтобы он остановился. Хотел, чтобы он полюбил тебя.

Он коснулся пальцем моей челюсти.

— Скажи… ты ведь когда-нибудь представлял, что он смягчится? Назовёт тебя сыном?

Свет факелов стал синим, а стены камеры словно начали сжиматься с каждым вдохом. В осколках бронзы снова проступили воспоминания: двор в Угарите, стены из песчаника, свист плети. Слуги, отводящие глаза. Голос мальчика, умоляющего прекратить.

— Прекрати, — выдохнул я.

Воспоминаний становилось всё больше.

Рука моего отца.

Портрет матери.

Я на коленях.

— Прекрати.

Глаза Северена вспыхнули, словно раскалённые угли.

— Ты умолял его не называть тебя слабым. Но сам боялся, что он прав.

Плеть снова опустилась, и я почувствовал её — старая плоть вновь разошлась, а по спине потекла кровь, которой не существовало.

— ПРЕКРАТИ! — взревел я.

Он поднял руку, и осколки взмыли в воздух, закружившись в медленном сверкающем вихре. В каждом из них снова появилось лицо моего отца — глаза, полные презрения, губы, произносящие обвинение.

— Ты убил любовь всей моей жизни, — прошипело видение. — Ты убил свою мать. Ты отнял её у меня.

Что-то внутри моей груди разорвалось.

— Я не хотел этого, — прошептал я. — Она умерла, рожая меня. Разве это моя вина? Если бы я знал, я бы поменялся с ней местами. Лучше бы я вообще не рождался. Лучше бы я хотя бы знал её.

Осколки продолжали висеть вокруг нас, отражая свет факелов, словно застывшие в воздухе капли крови. Пульс грохотал у меня в ушах.

— А что, если я назову тебе её имя? — мягко спросил Северен.

У меня сжалось горло.

— И что ты потребуешь взамен?

Его улыбка стала ещё шире, а уголки губ снова растянулись этим нечеловеческим образом, который я уже ненавидел.

— Это решать мне, — сказал он. — Когда я сочту нужным. Но сейчас… — он подошёл ближе, и его тень накрыла мою, — сегодня я достаточно великодушен, чтобы назвать тебе её имя.

Он поднял руку.

Осколки вспыхнули, засветившись изнутри, а воздух задрожал, словно раскалённый камень. Медленно они повернулись ко мне, и их поверхность ожила.

В мерцающей бронзе возникло лицо женщины — тёмные волосы, переплетённые золотыми нитями, глаза цвета глубокого моря, того самого проклятого цвета, который я каждый день видел в собственном отражении.

От одного взгляда на неё меня пронзили узнавание и боль.

— Моя мать… — слова сорвались с моих губ, словно молитва.

— Её звали, — почти благоговейно произнёс Северен, — Марианна.

Это имя раскололо что-то внутри меня.

За всю свою жизнь я ни разу не слышал, чтобы его произносили вслух.

— Марианна, — продолжил он, — была женщиной, в которой сочетались благородство и огонь. Красивой. Незабываемой.

— Такое чувство, — хрипло сказал я, — будто ты знал её лично.

Улыбка Северена не исчезла.

— Скажи мне, Сальваторе, — произнёс он, словно вовсе не услышал моего вопроса, — свою мать ты убил… а что насчёт отца?

— Мой отец уже мёртв, — прохрипел я. — Я никогда не убивал его, как бы сильно этого ни хотел. Несмотря на всю боль и страдания, которые он мне причинил… его жизнь отнял кто-то другой.

Северен слегка наклонил голову, его глаза сузились, как у хищника в свете факелов.

— Но разве где-то глубоко внутри тебя это не радует? Хоть немного? Осознание того, что его больше нет? Больше не будет плети. Больше не будет унижений. Больше не будет голоса, напоминающего тебе, что ты никогда не был достаточно хорош.

— И какой мне смысл радоваться этому, — огрызнулся я, — если я гнию в твоей проклятой тюрьме, пока не пройду твои Испытания Лордов Тени?

Он тихо усмехнулся, и этот смех поплыл по воздуху, словно дым.