Воздух изменился — стал густым, влажным, живым. Тени зашевелились на каменных стенах, извиваясь, словно дым от факела.

И тогда появилась она.

Амара.

Она вышла из темноты. В свете единственного факела, вбитого в стену, её лицо казалось бледным и мягким. Длинные каштановые волосы липли к обнажённым плечам, влажные от пота. Её тёмно-карие глаза, не мигая, смотрели прямо на меня — пустые, блестящие, ненастоящие.

Она подошла ближе.

Её шаги были совершенно бесшумными.

— Он заставил меня почувствовать то, чего ты никогда не смог бы дать, Лазарус, — прошептала она.

Её голос едва звучал, но заполнил собой всю яму, отдаваясь эхом у меня в голове.

За её спиной поднялась ещё одна тень.

Сальваторе.

Он вышел из темноты так, словно был рождён ею, — с обнажённым торсом, кожа блестела от пота и грязи. Его глаза поймали свет факела — голубые, холодные и неподвижные, как зимний лёд. Короткая щетина покрывала челюсть, придавая его лицу суровый, почти дикий вид. Он обвил руками её талию — уверенно, по-хозяйски. Его пальцы медленно скользнули по её рёбрам, шее, подбородку.

Он наклонился к ней.

Их губы встретились в долгом, неспешном поцелуе. Факел затрещал, и вспыхнувший свет осветил их лица.

Когда она тихо ахнула, он улыбнулся, не отрываясь от её губ.

Потом он посмотрел на меня.

В полумраке его глаза блестели холодно и остро, словно обсидиан.

— Она была моей, — сказал он. — А ты даже не знал.

Что-то внутри меня оборвалось.

Всё вокруг окрасилось в красный.

Я снова и снова бил кулаками по стене, пока костяшки не лопнули, а кровь не забрызгала камень. Удары звучали глухо и влажно. Мой крик разнёсся по всей пещере, раздирая воздух.

И вдруг видение исчезло.

Яма снова стала просто каменной.

Сальваторе повернулся ко мне, нахмурившись.

— Лазарус, с тобой всё в порядке?

Звук его голоса окончательно сломал меня.

С рёвом я бросился на него.

Мы с силой рухнули на землю, и удар отозвался болью по всему позвоночнику.

— ЕБАНОЕ ЖИВОТНОЕ! — заорал я, ударяя его кулаком в грудь. — Ты трахал Амару… и мою мать!

Его глаза широко распахнулись. На мгновение в них мелькнуло недоумение, но его тут же сменила ярость.

— Какого, блядь, хуя ты несёшь?

Он перевернул нас, прижав меня к земле. Его колено вдавилось мне в рёбра. Я продолжал размахивать кулаками — яростно, но без толку.

— Ты всегда только забираешь! — выплюнул я. — Всё, что тебе не принадлежит! Ты забрал Амару! Ты забрал у меня мать! Ты трахнул их обеих!

Я оскалился и впился зубами ему в руку.

Плоть порвалась.

Горячая кровь наполнила мой рот — железо, соль и ярость.

Он взревел так, что со стен посыпалась пыль.

Но я не разжал челюсти.

Потому что где-то глубоко под болью, под безумием, под пустотой, разъедавшей мне грудь…

Было посеяно семя.

И оно превращалось во что-то чудовищное.

Сальваторе наконец вырвался и, пошатнувшись, отступил назад. По его предплечью густыми струями текла кровь, а следы моих зубов отпечатались на коже, словно проклятие. Он тяжело поднялся на ноги. Кровь медленно стекала по его руке к запястью.

— Да ты, блядь, псих, — прорычал он, качая головой, словно пытался избавиться от того, что только что увидел.

Я поднялся на четвереньки. Пот стекал по позвоночнику, а холодный камень впивался в ладони. Медленно поднял голову, словно полумёртвое существо, с трудом выбирающееся из-под земли.

— Ты не можешь вынести одиночества, — прохрипел я, и голос царапал воздух. — Поэтому ты трахнул жену своего брата. Хелену. Мою Амару. И мою мать.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым от погребального костра.

Сальваторе замер.

Его лицо не исказилось и не ожесточилось.

Он просто застыл.

Он смотрел на меня так, словно я ударил его чем-то тяжелее камня.

— Лазарус, — наконец сказал он. Его голос звучал странно — тихо, почти по-человечески. — Я никогда не трахал твою мать. И Амару тоже. Клянусь.

— Лжец! — прошипел я, чувствуя, как яд подступает к горлу. Я плюнул ему под ноги. Слюна была смешана с кровью.

Сальваторе сорвался с места прежде, чем я успел моргнуть. Его пальцы впились мне в волосы, резко запрокидывая голову назад так сильно, что у меня хрустнула шея. Я глухо зарычал, сжимая кулаки, но не сопротивлялся. Только смотрел на него снизу вверх, тяжело дыша, как загнанный зверь.

— Послушай, что ты несёшь, — прорычал он, приблизив своё лицо почти вплотную к моему. — Ты правда думаешь, что я мог бы так поступить с тобой? Думаешь, я прикоснулся бы к Амаре? — Его голос дрожал не от злости, а от чего-то похожего на боль. — Думаешь, я когда-нибудь так обесчестил бы твою мать? Я уважал её, Лазарус. Их обеих. Я бы, блядь, никогда такого не сделал.

Его хватка ослабла, но взгляд не отрывался от моего — полный ярости и отчаяния.