— Только не так, Сальваторе… — прохрипел я. — Только не так.

Он ничего не ответил.

Лишь медленно покачал головой и с пугающим спокойствием потянулся к следующему трупу. Его пальцы вонзились между рёбер. Влажный треск рвущейся плоти снова разнёсся по яме.

Он не вздрогнул.

Даже не поколебался.

Наоборот.

Казалось, он оживал.

Каждый кусок плоти, который он вырывал, будто придавал ему сил, делал его острее, стирал того мальчишку, которого я когда-то знал. Это должно было сломать его, превратить в прах.

Но вместо этого закаляло.

Превращало во что-то другое.

Во что-то, что уже не могло умереть.

— Мы всё ещё люди, — прошептал я, хотя яростное урчание моего желудка заглушило собственный голос. Голод раздирал меня изнутри, впиваясь в рёбра, словно запертый в клетке зверь.

Глаза Сальваторе стали жёсткими и яркими, как полированная бронза.

— Не будем, если умрём здесь. Не будем, если позволим превратить себя в кости, которые будут обгладывать другие. Именно это и происходит, Лазарус. Откажешься — и сам станешь объедками.

Он протянул мне полоску мяса.

Сначала ударил запах.

Густой.

Сладковато-медный.

Живой.

Он заполнил мои лёгкие, спустился по горлу, пока я не почувствовал его вкус.

— Я не могу, — прошептал я.

Но даже произнося эти слова, я понимал, что лгу самому себе.

На другом конце ямы остальные смотрели на меня.

В их лицах читалась та же неуверенность, что и во мне.

— Ты должен есть, — сказал Сальваторе.

Его слова не просто прозвучали.

Они ударили.

Отразились от каменных стен так, словно сама яма была с ним согласна.

— Ты должен есть. Ты сдаёшься, Лазарус. Но мы пройдём это испытание. Мы выживем. Позволь мне накормить тебя… как я всегда это делал.

Я покачал головой.

Голос дрожал.

— Нет! Я не могу!

И тут в темноте снова раздалось змеиное шипение Северена — тонкое, ядовитое.

— Следующим он сожрёт тебя.

— Заткнись! — закричал я, схватившись за голову, словно мог вырвать его из собственного сознания.

Сальваторе схватил меня за плечи.

Его руки были крепкими, но дрожали.

— Лазарус.

Его голос прорезал всё — жужжание мух, голод, шёпот.

— Посмотри на меня.

И я посмотрел.

Я отвёл взгляд от остальных и смотрел только на Сальваторе.

На мгновение я снова увидел его.

Мальчишку, который тайком приносил мне хлеб, пряча его под дорогой льняной одеждой сына богача.

Мальчишку, который никогда не смотрел на меня свысока.

Того, кто всегда стоял рядом со мной против всего мира.

Но этот образ треснул.

Теперь передо мной стоял человек, залитый кровью, разрывающий зубами человеческую плоть, с глазами, в которых светилось что-то нечеловеческое.

Убийца.

Чудовище.

— Я больше не понимаю, что настоящее, — прошептал я.

Этот голос казался чужим.

— Мы вообще когда-нибудь были друзьями? Мы вообще были настоящими?

Несколько секунд он просто смотрел на меня.

Усталый.

Опустошённый.

Потом нарушил тишину.

Его голос был хриплым, но по-прежнему человеческим.

— Конечно, мы друзья, — сказал Сальваторе. — Конечно, всё это настоящее. Голод выворачивает тебе разум. Он заставляет тебя видеть призраков, которых здесь нет.

Он наклонился ближе, и его тень смешалась с моей.

— Не сопротивляйся, Лазарус. Не голоду. И не мне. Иначе он тебя убьёт.

Но голод ответил раньше меня — рёвом внутри моих рёбер, разрывая, царапая, умоляя о еде. Моё тело свело судорогой. Каждый нерв вопил, требуя хоть чего-нибудь, что смогло бы остановить жгучую пустоту. Моя воля начала ломаться.

— Ты умрёшь, если не поешь, — снова сказал Сальваторе, прижимая полоску мяса к моим губам. — Я не справлюсь один, Лазарус. Ты — всё, что у меня осталось. Пожалуйста.

Перед глазами всё расплылось. Я увидел улыбку матери — мягкую, усталую. Услышал смех Амары — звонкий, лёгкий. Но их лица начали таять, расплываясь и превращаясь в тени.

— Прости, — сдавленно выдохнул я, протягивая дрожащие руки к мясу.

Я впился в него зубами.

Вкус был тухлым и отдавал железом. Рот наполнился густой горячей кровью. Желудок судорожно сжался, меня вырвало желчью прямо на камень. Но даже пока меня выворачивало, внутри меня проснулось что-то другое — голод, куда сильнее самой тошноты.

Сальваторе вложил мне в ладонь ещё одну полоску мяса.

На этот раз я не отказался.

Я ел.

Кусок за куском.

Каждый укус был мучением, но каждый проглоченный кусок давался легче предыдущего. Моё тело предало меня, пожирая то, что разум отвергал. Я жевал и плакал, и в каждом укусе мне слышались голоса мёртвых, пока боль и голод не слились в одно. Где-то вокруг я скорее слышал, чем видел, как остальные тоже сдавались своему голоду.