Каждое движение что-то отрывало.

Мы двигались как звери — сломанные, согнутые, наполовину расплавившиеся люди.

Хрипя.

Ползя.

Плечом к плечу.

Рана к ране.

Вместе мы заставили себя подняться на ноги с грацией трупов.

Цепь снова дёрнулась, пригибая наши головы так низко, что наши лбы едва не соприкоснулись — жестокая близость, рождённая необходимостью выжить.

Железо не поддавалось.

Оно не знало милосердия.

Каждый дюйм вверх был войной.

Криком без дыхания.

Молитвой, оставшейся без ответа.

И всё же каким-то образом — силой воли или безумием — мы поднялись.

Наши ноги дрожали, словно от них остались одни кости.

Кожа свисала лоскутами, влажная, блестящая, словно плоть, содранная для жертвоприношения.

Его кровь пропитала мою грудь.

Моя размазалась по его телу.

Я уже не мог понять, где заканчиваюсь я и начинается он.

Дыхание Сальваторе сбилось — рваное, хриплое.

Он обмяк, навалившись на меня, тяжёлый, как само горе, дрожа, словно человек, дошедший до края обрыва, за которым у него уже ничего не осталось.

— Я… я не думаю, что смогу простоять ещё долго, — сказал он. Его голос рассыпался на хриплый шёпот и нечто куда худшее.

Поражение.

Я чувствовал его под его кожей — оно трещало, словно кость под чрезмерной нагрузкой.

Подавленный крик, который больше не мог вырваться наружу.

Его кожа была холодной и влажной, а пульс трепетал, словно пойманная птица.

— Мы должны идти дальше, — прошептал я.

Мой голос прозвучал глухо — как сухой ветер, проходящий сквозь расколотый тростник.

— Либо мы останемся на ногах… либо умрём, ползая.

Он не ответил.

Только медленно, неровно сглотнул и один раз кивнул.

Казалось, даже это движение могло его сломать.

Нас осталось меньше.

Шарканье вокруг стало реже.

Те, кто был позади, исчезли — сгорели, погибли или остались гнить в тоннеле, который мы сумели пройти.

Мы продолжали идти, низко пригнувшись, скованные цепью горло к горлу, словно волы, которых ведут на заклание.

Впереди тоннель снова изгибался — узкий, удушающий.

Стены подавались внутрь, живые от влаги и тихого гула чего-то, что питалось нашим отчаянием.

Каждый вдох царапал.

Каждый удар сердца отзывался болью.

И всё же смех продолжал нас преследовать.

Он полз по камню и множился.

Он запоминал наш ритм и повторял его — шаг за шагом, вдох за вдохом, — пока не начало казаться, что сама тюрьма движется вместе с нами, насмехаясь над нашей настойчивостью.

Потом к этому смеху присоединился ещё один голос.

Нет.

Не голос.

Нечто куда худшее.

Это было присутствие.

Призрак, рождённый разложением и памятью, просачивающийся в трещины моего сознания, словно чернила в воду.

Холодный.

Ядовитый.

От него невозможно было избавиться.

Морграт Северен.

Смотритель.

Сам Лорд Тени.

Его слова скользнули по темноте — плавно и тревожно, словно змея, пробующая воздух у самого моего уха.

— Зачем ты приковал себя к этому трусу?

Моя кровь застыла.

— Убирайся из моей головы, Северен! — крикнул я.

— О, Лазарус…

Он растянул моё имя, смакуя его, словно яд на языке.

— Всё такой же благородный. Всё так же пытаешься спасти тех, кого уже не спасти. Ты всегда принимал преданность за любовь.

Его голос сочился ядом.

— Закрой рот.

— Ты и сейчас его защищаешь? Как трагично. — В его голосе зазвучал тихий, вкрадчивый, жестокий смех. — Твой брат — всего лишь умирающее животное, а ты — дурак, который тащит его тушу через огонь.

— Ты его не знаешь.

— Правда? — в его голосе прозвучало веселье. — Я видел правду, скрывающуюся за этой хрупкой улыбкой. Я слышал мысли, к которым он никогда тебя не подпускал. Скажи мне, Лазарус… он рассказал тебе, что сделал до начала Испытаний? Чьей кровью запачканы его руки?

У меня перехватило дыхание. Зал пульсировал жаром, стены словно придвигались всё ближе.

— Он лжёт тебе, — прошептал Северен, и теперь его голос стал тише, проникая прямо в самую глубину моих мыслей. — Каждое его слово пропитано ложью. Ты думаешь, что спасаешь его, но на самом деле это он губит тебя.

— Хватит, — прохрипел я.

— Он уже сделал свой выбор, Лазарус.

Это шипение скользнуло вдоль моего позвоночника.

— Он позволит сначала истечь кровью тебе. Будет смотреть. И даже поблагодарит тебя за это. Вот какого человека ты называешь братом.

— Замолчи, — прорычал я, раздирая горло каждым словом.

— Он ждёт, — продолжил Северен, и его голос стал ещё жёстче. — Считает твои шаги. Измеряет твою силу. Он ударит, когда ты оступишься, потому что знает, что скоро произойдёт.

Моё сердце заколотилось.

— Что знает?