Утро наступило слишком быстро.

Звук железа, ударившегося о камень, вырвал меня из тех жалких обрывков сна, которые мне всё-таки удалось урвать. По коридору загрохотали сандалии, резкий стук подошв эхом разносился по стенам. Голоса выкрикивали приказы, словно удары кнута в темноте.

Потом дверь нашей камеры со скрипом распахнулась.

— На ноги, — прорычал стражник.

Грубые руки схватили нас и рывком поставили на ноги. Цепи загремели, когда нас вытолкнули в коридор. Ещё один стражник шагнул вперёд, и ключи на его поясе глухо зазвенели, пока он отпирал замки.

Один за другим железные кандалы падали на пол.

Это должно было ощущаться как свобода.

Но вместо этого они оставили после себя содранные запястья, распухшие лодыжки и ломоту в суставах, слишком долго скованных проржавевшим железом. Боль пронзила руки, когда кровь снова хлынула туда, где её словно давно не было.

Я сжал кулаки, стараясь скрыть дрожь.

Не было времени осмыслить происходящее.

Не было времени даже перевести дух.

Нас грубо вытолкнули во двор, навстречу ледяному дыханию тюрьмы.

Небо медленно менялось с чёрного на серое — не рассвет, а лишь тусклое отступление ночи. В Дредхолде утро не приносило милосердия. Оно лишь заставляло острее чувствовать холод.

Вокруг нас в полумраке собрались сотни заключённых.

Одни стояли прямо.

Другие сгорбились, словно сломленные звери.

Все молчали.

Их лица были напряжены от страха, безумия или той ярости, что слишком долго бродила в клетке. Шрамы поблёскивали на коже, словно грубые созвездия. Некоторые выглядели настолько старыми, будто уже забыли, за что сюда попали. Другие были слишком молоды, чтобы успеть заслужить свою участь, но в их глазах уже жила смерть.

Их объединяло одно.

Отчаяние.

Оно цеплялось за каждый вдох, каждое движение, каждое невольное вздрагивание. Это были не люди, надеявшиеся на искупление.

Это были жертвы, ожидавшие, когда их бросят в разинутую пасть.

И тут… воздух стал ледяным.

Из глубин Дредхолда донёсся звук, который и звуком-то нельзя было назвать.

Низкая вибрация.

Стон, поднимавшийся из-под самого камня.

Тюрьма просыпалась.

Цепи, висевшие на стенах, задрожали. Факелы затрепетали. Казалось, сама земля содрогнулась у нас под ногами, словно Дредхолд сделал вдох.

Стражники выстроились в шеренги, их движения были нечеловечески слаженными. Бронзовые доспехи ловили скудный свет, тускло поблёскивая золотом на фоне пепельного утра.

Один из них шагнул вперёд, нарушив тишину своим голосом.

— Лориан. Джеймс.

Мой пульс участился. Лазарус рядом со мной напрягся.

Стражник посмотрел прямо на нас. Его взгляд был холодным и пустым.

— Вы участвуете в Испытаниях Лордов Тени?

Это был не вопрос.

Я открыл рот, но не смог выдавить ни слова.

Лазарус не колебался.

— Да.

Уголки губ стражника едва заметно дрогнули — то ли в знак принятия ответа, то ли в насмешке.

— Тогда выйдите вперёд.

Когда мы двинулись с места, остальные расступились. Толпа заключённых провожала нас взглядами. Загремели цепи. В холодном воздухе клубился пар от дыхания.

Дредхолд тоже наблюдал.

Я чувствовал это.

По тому, как стены словно придвигались ближе.

По ритму, бившемуся под камнем.

Тюрьма была жива.

И она была голодна.

На возвышение вышел человек.

Морграт Северен.

Его присутствие обрушилось на нас, словно волна чёрной смолы — густая, удушающая, от которой невозможно было скрыться. Его тень длинной полосой легла на покрытую инеем землю и поползла к нам, словно собиралась забрать каждую душу.

Он носил чёрное так же естественно, как другие люди носят собственную плоть. Это была не ткань. Не доспех. Оно двигалось, даже когда он стоял неподвижно, живое, шепчущее на ветру, словно испытывало голод.

Во дворе воцарилась тишина.

Казалось, даже воздух боялся шелохнуться.

Когда Северен заговорил, его низкий, размеренный голос без усилий разнёсся по двору, и каждое слово звучало как приказ.

— Вы здесь потому, что жаждете свободы.

Это слово эхом ударилось о стены, прозвучав глухо под бесцветным небом.

— Вы хотите сбежать из этого ада. Из этой могилы, которую сами для себя создали.

Он замолчал, позволяя тишине натянуться до предела. На холоде каждый выдох становился видимым.

— Но свободу, — тихо произнёс он, — не дарят.

Он шагнул вперёд, и его плащ плавно скользнул следом, словно ночь училась двигаться.

— Её заслуживают.

Его голос стал жёстче, прорезая серый воздух.

— И цена, которую вам придётся заплатить, будет высокой.

Он медленно пошёл вдоль строя заключённых, окидывая их взглядом — неторопливо, методично, внимательно, словно препарировал каждого, даже не прикасаясь к нему.

И потом, как и всегда, нашёл нас.