— Это только начало, — прошептал я и едва узнал собственный голос. — Первое испытание всегда было создано, чтобы сломить слабых.

И тут что-то изменилось.

Воздух дрогнул.

Оно не вышло из темноты.

Оно возникло в ней.

Сама реальность исказилась, освобождая ему место, изгибаясь, словно раскалённый воздух над камнем.

Сначала это был лишь силуэт — похожий на человеческий, но с неправильными пропорциями. Его очертания дрожали, словно сам мир отказывался удерживать их неподвижными.

Когда оно двигалось, это были не шаги.

Это было искажение.

Воздух складывался вокруг него.

Стражник.

Или то, что когда-то было стражником.

То, во что Дредхолд переделал его по своему образу.

Мои глаза пытались сфокусироваться, но его силуэт дёргался: конечности изгибались под неправильными углами, а тень притворялась, будто имеет вес. Когда он заговорил, это был вовсе не голос, а разорванный визг, смешанный со скрежетом и хриплым дыханием гниющего существа, разорвавший зал, словно расколовшаяся могила.

Цепь между нами резко натянулась, впившись в шеи. Боль взорвалась у меня за глазами — ослепительная, жгучая, неистовая. Череп запульсировал так сильно, что перед глазами в темноте заплясали искры.

Воздух изменился.

Первое Испытание началось.

Милосердие покинуло это место очень давно.

— Слушайте, ублюдки, рождённые в этой яме, — произнесло существо. — Испытание Цепей жаждет насытиться во имя богов, что обитают внизу. Вы и тот мешок с мясом, который прикован к вам, будете ползти, тащиться или волочь друг друга через тьму — шаг за шагом, вдох за отравленным вдохом.

Оно харкнуло чем-то густым и мерзким и сплюнуло себе под ноги. Плевок с влажным шлепком ударился о известняковый пол и заблестел в свете факелов, словно мёртвый слизень. Факелы горели тускло, подпитываемые смоляным маслом, которое стекало по древкам, как чёрные слёзы.

— Стены будут вас раздавливать. Воздух будет высасывать из вас жизнь. А если этого окажется недостаточно, крики закончат начатое.

Оно один раз хлопнуло в ладоши.

Этот звук расколол тоннель, словно под ногой треснуло ребро.

Я вздрогнул.

Сальваторе рядом со мной напрягся.

— Большинство из вас умрёт здесь, — прошипел стражник, оскалившись. — Когда вы упадёте, вы станете дорогой. Остальные будут ползти по вашим телам. Ваша кровь станет смазкой для их коленей. Ваши зубы будут крошиться под их руками.

По мне пробежала дрожь, словно сквозь кости протянули раскалённую проволоку.

Из глубины зала выступили новые фигуры — люди или нечто очень похожее на людей. Бронзовые поножи потускнели от грязи. Доспехи из козьей шкуры были покрыты липкой грязью. Их глаза были мутными, словно речная галька. Острые наконечники копий упёрлись нам в спины — холодные, неотвратимые.

Они погнали нас вперёд.

В глотку.

Этот коридор был более узким, вырубленным во влажном известняке. Стены покрывала испарина, воздух был пропитан запахом плесени и смолы. Он поглощал и звуки, и свет факелов. Тьма облепляла всё вокруг, словно промасленная кожа, подбитая вулканическим стеклом. Под нашими скованными ногами хрустели осколки глиняных табличек — имена осуждённых, разбитые в пыль.

И тут впереди раздался голос — огромный, жадный, прокатившийся по темноте.

— Это ваш первый вкус. Ваше первое испытание. Вы будете ползти. Вы будете кричать. Вы сломаетесь. И если удача будет к вам благосклонна…

Он замолчал.

— Ублюдок рядом с вами связывает вашу судьбу. Если он споткнётся, вы упадёте вместе с ним. Если он умрёт, вы понесёте его. Вы будете тащить его тело через каждый следующий зал, пока ваша собственная кожа не начнёт сходить с вас лоскутами.

Раздавшийся следом смех раскатился по яме, словно гром — дикий, лихорадочный, торжествующий. Эхо разносило его до тех пор, пока он перестал походить на человеческий.

И тогда толпа рванула вперёд.

Не как люди.

Как мясо.

Руки и ноги беспорядочно метались, покрытые потом и грязью, въевшейся за долгие недели работы. Паника двигала нами там, где разум уже был бессилен. Локти врезались в тела. Цепи гремели. Босые ноги скользили по грязи. Мы больше не были людьми — лишь телами, стиснутыми в одно движение, одной дышащей массой, которую гнали вперёд.

Воздух превратился в густую смесь дыхания и бойни.

Такую плотную, что её хотелось жевать.

Кровь, моча, желчь и дым смешались воедино, и каждый вдох стал похож на попытку не захлебнуться.

Смрад словно обрёл собственную жизнь.

Моча.

Рвота.

Гниль.

Он не просто цеплялся за нас — он ползал. Пробирался между нами, скользил под язык, заползал в лёгкие. Сам воздух превратился в паразита.

Позади меня кого-то вывернуло.

Раздался тяжёлый рвотный спазм, а затем мне на спину с влажным шлепком выплеснулась рвота.

Горячая.

Кислая.

Тягучая.