Лазаруса и меня.

Его взгляд встретился с нашими глазами, и мир словно сузился до этого мгновения. Воздух стал хрупким. Я будто разучился дышать.

Так не смотрят на незнакомцев.

Так смотрят на тех, кого никогда не забывали.

Этот взгляд пробирался под кожу — холодный, вторгающийся, всеведущий. Он отсёк всё остальное: шум, людей, дыхание заключённых рядом с нами, пока не осталось только его внимание, намертво пригвоздившее нас к месту.

Он смотрел на нас не как на узников.

Он смотрел на нас как на тех, кого не должно существовать.

Как на тех, кого он знал ещё до того, как Дредхолд впервые произнёс наши имена.

В тот момент меня словно осенило — это была не первая наша встреча. Он всё это время ждал нас.

Его немигающий взгляд задержался на нас так долго, что его тяжесть ощущалась почти как руки, сомкнувшиеся у меня на горле. Затем он отвернулся и продолжил свою медленную, хищную прогулку вдоль строя.

— Испытания Лордов Тени, — ровным голосом произнёс он, — заведут вас за пределы того, что способны выдержать плоть и дух. Они вскроют вас. Сдерут с вас каждую ложь, которую вы так глубоко похоронили в своих костях, пока не останется одна лишь правда.

Моё дыхание стало поверхностным, а холод царапал лёгкие.

Он снова остановился и посмотрел в нашу сторону с той же призрачной улыбкой — улыбкой, которой не место на лице живого человека.

— Каждое испытание будет страшнее предыдущего, — сказал он. — Большинство из вас будет молить о смерти задолго до конца. До сих пор не выжил никто. Возможно, один из вас станет первым.

— А возможно, вы все умрёте с криками.

Он указал на возвышение — камень был покрыт застарелой кровью, тёмные пятна навсегда въелись в его поверхность, а воздух всё ещё хранил память о криках.

— Сделайте шаг вперёд, — произнёс он, — если осмелитесь стать чем-то большим, чем плоть и страх.

Уголок его губ приподнялся.

— Или ползите обратно в свою камеру и разлагайтесь в собственной трусости.

Я посмотрел на Лазаруса.

Он встретил мой взгляд, и в его глазах пылал огонь. Ни страха. Ни сомнений.

Только этот огонь — способный либо сжечь весь мир, либо спасти его.

— Мы поднимемся из теней, — прошептал я.

Лазарус один раз кивнул.

И, не сказав больше ни слова, мы поднялись на возвышение.

Не как узники.

Не как люди.

А как волки, добровольно входящие на скотобойню, готовые разорвать на части самих богов, если те осмелятся встать у нас на пути.

Камень под нашими ногами содрогнулся.

И тогда Испытания начались.

ГЛАВА 12

ЛАЗАРУС

 

Мы с Сальваторе были скованы вместе, словно туши, приготовленные для ритуала: запястья вывернуты за спину, плечи натянуты до предела, готовые разорваться. Толстые железные ошейники впивались в шею, а кандалы сдавливали лодыжки, так что каждый шаг превращался в шаркающую мольбу о пощаде.

С нами шли ещё девяносто восемь человек.

Вернее, нас тащили вперёд — сломленных, окровавленных, скованных попарно, словно животных, которых ведут на заклание.

Проход, по которому нас гнали, не был коридором.

Он был глоткой.

Узкой, скользкой, наполненной застоявшимся жаром и влажным дыханием. Стены покрывала сырость и гниль, а смрад был таким густым, что им можно было захлебнуться. Каждый звук — шарканье ног, звон цепей — отдавался эхом, похожим на затухающее сердцебиение чего-то древнего.

Нас поглощали.

Чем глубже мы спускались, тем жарче становилось.

Наконец мы вышли в огромный зал, где свет умирал.

Пламя факелов вдоль стен не горело.

Оно кровоточило.

Его тусклое, болезненное свечение сопровождалось клубами дыма, которые поднимались к потолку и цеплялись за него, словно умирающие лёгкие.

Стены были покрыты плесенью и чёрным прожилковым грибком, который пульсировал при прикосновении, оставляя следы на нашей коже. Камень сдирал плоть до крови. Над нами рядами висели тела — одни выпотрошенные и пустые, другие всё ещё дёргались, будто сами ещё не решили, умерли они или нет. Крючья пронзали их позвоночники, выгибая тела в жуткие дуги.

Из стен торчали железные шипы, похожие на кости чудовища, которое нас проглотило. Земля под ногами вовсе не была землёй — скользкая, неровная, устланная костями и высохшими внутренностями, которые хрустели под ногами. Сквозь слои запёкшейся грязи вверх смотрели черепа, навсегда застывшие с раскрытыми в крике ртами.

Смрад был невыносимым — гниющая плоть, желчь, старая кровь, превратившаяся в медную пыль. Несколько человек рухнули на колени, давясь и извергая рвоту. Но этот звук тонул в непрерывном стоне стен, словно само это место дышало через нас.

Сальваторе прижался ко мне. Его плечо дрожало, голос охрип.

— Мы вошли в ад, — хрипло прошептал он. — И он дышит.