Очерченный светом, который не был светом.

Его силуэт пылал чёрным пламенем — огнём, который не излучал свет, а пожирал его.

Его облик колыхался: дым, принявший очертания человеческой фигуры.

Воздух вокруг него вибрировал, гудя от опасности.

Он казался живым.

Наполненным голодом, как воздух перед бурей.

Нам нужно было только пройти мимо него.

Один шаг.

Один удар сердца.

Свобода.

— Беги, — прохрипел я. — Беги!

Мы побежали.

Вернее, попытались.

Двое сломленных людей, которые всё ещё двигались вперёд.

Цепи гремели, железо впивалось в лодыжки.

Ноги скребли по камню, отдаваясь эхом, похожим на глухой стук барабанов.

Сияние впереди становилось всё шире.

Белое.

Безжалостное.

Северен становился всё ближе.

И вдруг…

Мы прошли сквозь него.

Холод пронзил меня.

Внезапный.

Абсолютный.

Будто я рухнул в ледяную реку.

Чуждый.

Неправильный.

Лёгкие сжались.

Кости заныли от леденящего мороза чего-то, чего не должно существовать.

Свет раскололся.

Это был не дневной свет.

Это было лишь его отражение — мираж, созданный жестокостью Северена. Его никогда не было. Лишь иллюзия. Ещё одна ложь в бесконечном лабиринте лжи.

Прежде чем я успел вдохнуть, грубые, беспощадные руки выхватили меня из темноты.

Они вцепились в меня жёстко и безжалостно. Цепи заскрежетали по камню, когда стражники вышли из дымной завесы, пропитанной запахом смолы и пота.

Они не стали нас разделять — они просто вырвали нас друг у друга.

Один швырнул меня назад, пока другой схватил Сальваторе. Железные кандалы сорвали, не заботясь о коже; кровь покрыла цепи, пока наши запястья грубо разводили в стороны.

— Нет, подождите! — крикнул я, потянувшись к нему.

Слишком поздно.

Сначала стражники ничего не говорили — только тащили нас вперёд, только тяжело дышали. Ноги подогнулись, пока они волокли меня сквозь темноту. Затем один голос — ровный, почти скучающий — нарушил тишину.

— Поздравляю. Вы прошли первое Испытание.

Эти слова ударили сильнее любого удара.

Прошли.

Будто мы пережили не сам ад.

Другой стражник коротко, без тени веселья, усмехнулся.

— Наслаждайтесь милостью смотрителя, пока она длится.

— Куда вы меня ведёте? — мой голос сорвался, став хриплым и дрожащим. — Куда?

Рука взметнулась так быстро, что я даже не успел среагировать. Пощёчина обожгла лицо потом и пылью. Голова резко дёрнулась в сторону. Во рту появился вкус железа.

— Молчать, — прошипел стражник. — Заговоришь, когда тебе прикажут.

Коридор снова сомкнулся вокруг нас — узкий, влажный, со стенами, покрытыми многолетней грязью. В нишах, вырубленных в известняке, шипели факелы, а их дым покрывал потолок чёрной копотью.

Мы остановились перед тяжёлой железной дверью. Её поверхность была изъедена ржавчиной и покрыта тёмными потёками, слишком похожими на кровь. Один из стражников поднял засов; петли взвизгнули, словно металл вспомнил боль.

— Внутрь, — приказал первый.

Меня грубо толкнули.

Пол ударил навстречу. Камень с силой врезался в кости, боль взорвалась в плечах и прокатилась вниз по позвоночнику. Ожоги на спине вспыхнули новой болью, когда холодная поверхность коснулась их. Прежде чем я успел сдержаться, из моего горла вырвался звук — наполовину судорожный вдох, наполовину стон.

Позади меня с грохотом захлопнулась дверь. Замок щёлкнул. Босые ноги зашаркали по полу, и стражники ушли. Их шаги постепенно затихли в глубине коридора, пока не остался только звук моего собственного хриплого дыхания.

Моргая сквозь пелену перед глазами, я заставил себя сфокусироваться. Камера была маленькой, вырубленной в известняке, пронизанном прожилками влаги. У дальней стены мерцал единственный факел, и его пламя дрожало, словно бьющееся сердце.

Женщина стояла на коленях возле лежанки, спиной ко мне. Она молча перевязывала ногу раненому заключённому. Полотно, которым она пользовалась, уже насквозь пропиталось кровью, но её руки двигались с привычной точностью.

Они дрожали.

Но не сбивались.

Она что-то прошептала — слишком тихо, чтобы я смог расслышать. Но меня пронзили не её слова.

А её силуэт.

Изгиб её спины под закопчённой туникой.

Коса, спускавшаяся по спине, растрёпанная, но до боли знакомая.

Наклон головы — мягкий, спокойный, невозможно знакомый.

В груди всё замерло.

Кровь застыла в жилах.

Нет.

Этого не может быть.

— Амара?

Имя вырвалось из моего горла, словно осколки стекла.

Она замерла.

Медленно.

Мучительно медленно.

Она обернулась.

В свете дрожащего факела показалось её лицо — бледное, перепачканное грязью и слезами.