— Правду, — мягко, почти с удовольствием ответил Северен. — Такую правду, которая не просто ломает человека — она уничтожает его. Не оставляя ничего, кроме пепла там, где когда-то жила любовь.

Я резко обернулся, всматриваясь в темноту, но там ничего не было.

Ни силуэта.

Ни тени.

Только тишина — густая, удушающая, живая.

И тогда я почувствовал это.

Его голос обвился вокруг моей шеи, словно невидимая холодная змея.

— Он завидует тебе, Лазарус. Он тебя ненавидит. Ты сияешь слишком ярко, а он всю жизнь задыхался в твоём свете. Думаешь, он идёт за тобой из преданности? Нет. Из голода. Он питается тем, кто ты есть, потому что без тебя он — ничто.

— Ты лжёшь, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

— Лгу? — Его голос снова стал мягким, почти ласковым. — Он уже представляет тот миг, когда ты упадёшь. Уже думает о том, почувствует ли вину, наблюдая, как ломается твоё тело. Но послушай меня — не почувствует. Ты умрёшь ради него, а он построит свой трон на твоих костях.

— Замолчи! — вырвалось у меня.

Наступившая тишина тяжело давила на уши.

— Ты правда веришь, что он умер бы ради тебя?

Я замешкался.

И в это мгновение Северен улыбнулся.

Я это почувствовал.

— Вот именно, — прошептал он с мягкой, злой насмешкой. — Ты и сам знаешь правду. Один из вас должен пасть, чтобы другой смог подняться. А ты…

Его голос стал гуще, наполняясь мрачным удовольствием.

— У тебя есть родословная. Сила. Дар. Зачем растрачивать всё это на умирающего человека, который утопит тебя, лишь бы самому сделать ещё один вдох?

У меня сжалось горло. Я втянул воздух, обжигающий, как огонь.

— Он мой друг, — сказал я, заставляя себя произнести каждое слово сквозь тяжесть, сдавившую грудь. — Он моя семья.

— Семья? — повторил Северен, смакуя это слово. — О, Лазарус… если бы ты знал, что он уже сделал… что ещё сделает… ты бы собственными руками вырезал это слово у себя изо рта и закопал его в грязь, где ему и место.

Слово семья всё ещё звенело у меня в голове, словно затухающий колокол, постепенно исчезая, искажаясь и растворяясь во тьме.

И тут мне на голову что-то упало.

Не крысы.

Хуже.

Змеи.

— О, блядь! — захлебнулся я, когда они заскользили по мне живым потоком. Холодная чешуя касалась содранной кожи. Они обвивались вокруг моей шеи, рук, груди — мышцы под чешуёй медленно сжимались, пульсируя терпеливым голодом.

Они находили ожоги.

Открытые раны.

Слабые места.

Меня затошнило.

Я закашлялся.

Начал задыхаться.

Руки всё ещё были скованы за спиной.

Бесполезные.

Пока я вырывался, цепь всё глубже впивалась в шею.

Змеи заползали мне в уши — холодные, скользкие, отыскивая самые мягкие места, отверстия, сам разум.

Паника поглотила остатки здравого смысла.

— Это ненастоящее, — с трудом выдохнул я. — Это галлюцинация… это не…

Но это было настоящим.

Каждая чешуйка.

Каждое кольцо.

Каждый их вдох.

Достаточно настоящим, чтобы задушить.

Мы брели вперёд, полумёртвые, полубезумные, пока тоннель не выплюнул нас в огромную пещеру, слабо освещённую факелами. Их пламя едва горело, вздрагивая у стен, покрытых смолой и кровью.

Мы были не одни.

Над нами на железных крюках висели тела — десятки, а может, сотни, — медленно раскачиваясь на ветру, которого не могло существовать под землёй. Их плоть обвисла серыми складками, губы навсегда застыли в крике. Змеи скользили по их рукам, заползали в пустые глазницы, обвивались вокруг шей, лаская мёртвых, словно любовников, покрывая их чешуёй и грехом.

Гротескное единение смерти и тех, кто ею питался.

И тут его голос снова появился.

Северен.

— Только посмотри на себя, — почти ласково произнёс он. Его голос был гладким, как яд, и острым, как кость. — Танцуешь для меня во тьме. Покрыт грязью. Пожираемый теми же паразитами, что гниют в твоей душе.

Эти слова не достигли моих ушей.

Они проникли внутрь меня.

Я почувствовал, как они проходят сквозь костный мозг, вбиваются в клетку, где была заперта моя душа.

Каждый слог будто заколачивал что-то внутри меня.

— Видишь? — тихо прошептал Северен. — Вот к чему он тебя привёл. Вот ради чего ты страдаешь. Вся твоя преданность, весь твой свет… лишь питают тьму.

Пещера дышала вместе с ним.

Каждый факел вздрагивал в такт его голосу.

Каждое подвешенное тело раскачивалось, повинуясь ему.

— Скажи мне, Лазарус, — почти нежно произнёс он, — когда ты перестанешь спасать того, кого никогда не стоило спасать?

Я попытался отгородиться от его голоса, но мои руки были крепко скованы за спиной, а цепи впивались в содранные запястья. Я мог только стиснуть зубы, прижать язык к нёбу и попытаться заглушить его болью.

Это не имело никакого значения.

Его голос просачивался в каждую мысль.

В каждую рану.