Она стекала вдоль позвоночника, словно клей, распространяя запах желчи и отчаяния.

Сальваторе тихо выругался. Его голос был почти не слышен, больше похож на хрип.

Я согнулся пополам, желудок болезненно сжался.

Но наружу вырвался лишь сухой сиплый вдох, словно сама смерть пыталась прочистить горло.

И тут у Сальваторе подкосилась нога.

Цепь резко натянулась.

Рывок.

Меня пронзила боль в коленях, когда меня потащило в сторону прямо на него.

Он первым врезался плечом в стену.

Удар был таким сильным, что у меня свело зубы.

Я рухнул в скользкую жижу, покрывавшую пол.

Сальваторе судорожно хватал ртом воздух.

Он дышал часто и поверхностно, словно человек, тонущий на суше. Каждый вдох сопровождался хрипом, в котором уже слышалось приближение конца.

Возможно, стражники были правы.

Возможно, это место действительно не было создано для того, чтобы его можно было пережить.

Возможно, выжить здесь и было наказанием.

Но каким-то образом мы продолжали двигаться.

Дюйм за дюймом.

Нас тащили вперёд инерция, ужас и крики.

Боги этого места — если они вообще существовали — оставили нас ползти в их отсутствие.

А крики…

Боги, эти крики.

Они не были случайными.

Они складывались в узор.

В карту.

В пророчество, написанное агонией.

Мы следовали за ними, шаг за шагом, всё глубже в глотку земли.

Тоннель снова сузился, а воздух дрожал от жара. Мои цепи один раз звякнули, и тут сверху, из темноты, пронзительно закричал чей-то голос:

— Лейте!

То, что произошло дальше, нельзя было назвать просто потоком.

Это был приговор.

С потолка одним ревущим потоком хлынуло кипящее масло — лавина жидкого огня. На его ослепительном фоне факелы погасли.

Оно обрушилось на нас, словно божественная кара.

Шипение было оглушительным, заглушая каждый крик, хотя крики не стихали — они поднимались, переплетались, сливались во что-то, выходящее за пределы звука.

Моя кожа лопнула.

Плоть покрылась волдырями.

Вздулась.

Разорвалась.

Коридор наполнился удушающим запахом жарящегося мяса — едкий дым смолы смешивался с запахом горящей плоти.

Меня выгнуло назад, словно существо, состоящее только из нервов и пламени, а потом я рухнул, утянув Сальваторе за собой в кипящую смерть, затопившую пол.

Его крики не были человеческими.

Они рвали воздух, словно что-то пыталось вырваться из тела, которое его породило.

Мы корчились вместе, запутавшись в собственном разрушении — два тела, одно пламя. Наша кожа срасталась и снова рвалась, плавилась и вновь сплавлялась в одно и то же мгновение. Смрад словно жил собственной жизнью. Он покрывал мой язык, зубы, лёгкие. Это был запах нас самих — горящих, умирающих, исчезающих.

Мир сжимался.

Это была не тюрьма.

Это была печь.

Гробница, построенная для живых.

Перед глазами всё поплыло — осколки красного, чёрного и пепельного мелькали, словно разбитая керамика в печи для обжига. Цепь на моей шее снова резко дёрнулась, врезаясь в плоть, которая уже перестала быть плотью и превратилась в кровавое месиво. Я не двигался.

Не мог.

Боль свернулась сама в себя.

А потом…

Ничего.

Я поднялся над всем этим.

Невесомый.

Парящий.

Крики внизу стали тише, постепенно превращаясь во что-то почти священное в своём ужасе. Я парил над ними, над этой печью, над смрадом, над кожей, которая больше не принадлежала мне.

Внизу корчились человеческие тела — кожа лопалась, словно пересохшая на солнце глина. Плоть мягкими пластами сползала с костей, собираясь под ними.

Я знал, что был одним из них.

Знал, что моя спина превратилась в одни лишь лоскуты мяса и крови.

Но это знание больше не достигало меня.

Власть надо мной взяло что-то более холодное.

Отрешённость.

Или смерть.

Я завис там, опустошённый, наблюдая за останками того, что когда-то было людьми.

На одно мгновение мне показалось, что огонь смотрит в ответ — в дыму проступали лица, меняясь, словно духи, высеченные из жара.

— Сальваторе… нам нужно выбраться, — прохрипел я.

Звук, вырвавшийся из моего горла, не был голосом.

Это был воздух, царапающий разбитую гортань.

Шёпот трупа, пытающегося заговорить.

Он тихо застонал рядом со мной — едва слышно, слабо, больше похоже на выдох, чем на звук.

— Сальваторе, — прошипел я, заставляя горло выталкивать слова сквозь жжение. — Двигайся.

Я перевернулся на бок, потянув его за собой. Цепь туго натянулась, ещё глубже впиваясь в содранную плоть на моей шее. Он не ответил. Его тело тяжело навалилось на меня, обмякшее от полного бессилия.

Боль вспыхнула снова — острая, ослепительно-белая, обжигающая.

И всё же я продолжал двигаться.

Наши груди скребли по известняку. Колени скользили по каше из костей и густому месиву крови.