— Но запомните одно, — продолжил он, и его голос стал мягче, а потому ещё опаснее. — Испытания не награждают сильных — они их пожирают. Они не испытывают вашу храбрость — они вырезают её из вас. Вы возродитесь не потому, что достойны этого. Вы возродитесь потому, что в вас больше не останется ничего человеческого.

Он поднял голову. Воздух стал тяжелее. Факелы склонились к нему, словно притянутые силой его слов.

— Если желаете принять участие, Испытания начнутся завтра на рассвете. Делайте свой выбор, жалкие животные.

Тени поднялись вокруг него, смыкаясь внутрь, словно отступающий морской прилив.

И в следующее мгновение он исчез.

Место, где он только что стоял, всё ещё дрожало, а воздух вибрировал эхом его голоса.

На одно короткое мгновение никто не пошевелился.

Наступившая тишина казалась одновременно священной и кощунственной, словно сам мир затаил дыхание, страшась его. Даже факелы будто не решались гореть.

Потом послышался шёпот — тихий, лихорадочный, отчаянный. Он переползал от одного человека к другому, словно зараза, а слово свобода превращалось во что-то нечестивое.

Лазарус повернулся ко мне. В тусклом свете факелов его лицо казалось бледным, а взгляд — слишком спокойным.

— Ты слышал, что он сказал, — тихо произнёс он. — Это правда.

— Правда или нет, — пробормотал я, и мой голос был холоднее камня под нами, — это смертный приговор.

— Может быть, — ответил Лазарус, стиснув челюсти. — Но остаться здесь — тоже.

Я посмотрел на арену, где только что стоял Северен. Воздух всё ещё дрожал там, где он исчез.

И в этой тишине — густой, напряжённой, живой — я понял, что такое настоящий страх.

Не смерть.

А жизнь после его ухода.

Ночь опустилась на Дредхолд, словно проклятие.

Сегодня холод был особенно лютым — он кусал, искал любую щель и пробирался сквозь кожу и кости, пока не начинало казаться, что он вгрызается прямо в душу.

Где-то далеко в коридоре кто-то закричал. Этот крик не разнёсся эхом.

Он просто оборвался.

Будто тюрьма проглотила его целиком.

Я сидел, прислонившись спиной к стене, чувствуя, как цепи впиваются в запястья. Всё тело болело, но мысли причиняли ещё большую боль.

Напротив меня Лазарус мерил камеру шагами, словно загнанный в угол зверь. Цепь на его шее скребла по полу при каждом повороте. Его глаза горели — лихорадочно, решительно.

— Ты ведь не собираешься участвовать в этих испытаниях? — тихо спросил я.

Он остановился на полушаге. Воздух между нами словно натянулся до предела.

— Я не собираюсь, — ответил он. — Я буду участвовать.

Я сжал челюсти.

— Лазарус…

— У нас нет выбора, Сальваторе. — Его голос звучал спокойно, но под этим спокойствием скрывалась усталость — усталость человека, который слишком измучен, чтобы надеяться хоть на что-то ещё.

Что-то внутри меня болезненно сжалось.

Мне хотелось рассмеяться.

Выругаться.

Схватить его за плечи и трясти, пока он наконец не увидит правду.

Потому что это была не храбрость.

Это было самоубийство.

Но даже пока во мне кипел гнев, я понимал, что он прав.

Остаться здесь — не значит жить.

Это значит ждать, пока тьма не заберёт нас, вдох за вдохом.

И всё же страх туго сжимал мою грудь.

— Они убьют тебя, — пробормотал я. — Убьют нас обоих. Эти испытания — не спасение. Это бойня. Оттуда никто не выходит.

— Это не бойня, — сказал он. — Это испытания.

Он подошёл ближе, и его тень легла поверх моей.

— Мы пережили войну, Сальваторе. Мы пережили вещи и пострашнее. Ты пережил своего отца. Побои. Издевательства. Всё это. Ты сильнее, чем думаешь.

Я рассмеялся, но в этом смехе не было ничего весёлого — только пустой звук человека, который трещит по швам.

— Отец всегда говорил мне, что я ничто, — сказал я. — Что я сдохну никчёмным куском дерьма. Что никто никогда не запомнит моего имени. — Я опустил взгляд на свои руки, покрытые шрамами и волдырями. — Может, он был прав.

Лазарус присел передо мной. Выражение его лица было суровым, но спокойным.

— Тогда докажи, что он ошибался.

Его слова ударили меня прямо в грудь.

— Мы уже пережили всё самое страшное, что только мог дать нам этот мир, — сказал он. — Переживём и это. Вместе.

Я посмотрел на него, и на мгновение снова увидел того самого солдата, за которым однажды уже пошёл в ад.

Того самого друга, который никогда не позволял мне упасть.

Но страх никуда не исчез.

Не страх смерти.

Страх потерять его.

Потому что если испытания нас не убьют, они нас изменят. И по ту сторону уже не будет ни Лазаруса, ни Сальваторе.

Я тяжело сглотнул. Во рту стоял густой привкус железа.

— Вместе, — прошептал я.

Снаружи снова раздались крики. На этот раз громче.

И в темноте я уже не мог понять, какие из них доносились из коридоров, а какие звучали у меня в груди.