Боль взорвалась во всём теле, когда я заставил себя подняться. Каждое сухожилие кричало, каждый ожог снова расходился. Моё тело содрогалось под собственной тяжестью, но я всё равно двигался.

Я, спотыкаясь, пошёл к ней — наполовину ползком, наполовину падая, — пока не врезался в неё.

Я не столько обнял её, сколько рухнул в её объятия. Мои руки дрожали. Дыхание сбилось у её плеча.

Одно мгновение она не двигалась.

Потом обняла меня.

Её руки сомкнулись вокруг меня, прижимая к себе, а я вцепился в неё так, как умирающий цепляется за последний вдох, которого уже не заслуживает.

— Ты жива, — прохрипел я. Слова сорвались с губ прежде, чем я сам успел в них поверить. — Амара… ты жива.

— Ох, Лазарус… — Её голос дрогнул, хрупкий, как потрескавшаяся глина.

Она прижала меня к себе так крепко, что у меня заболели рёбра, и я позволил ей это. От её кожи пахло дымом и старыми травами — тем самым запахом палаток целителей из жизни, которая теперь казалось существовала целое столетие назад.

— Я думала, что потеряла тебя, — прошептала она. — Думала, они утащили тебя во тьму. Думала, что больше никогда тебя не увижу.

— Так и было, — тихо ответил я. — Они пытались.

Она вздрогнула, прижавшись ко мне, и заговорила неровным, дрожащим голосом.

— Когда они забрали тебя и Сальваторе, они вернулись за мной. Сказали, что я соучастница. Что я помогла вам убить твою мать.

Мир остановился.

— Ты тоже заключённая, — тихо сказал я.

Она медленно и устало кивнула.

— Заключённая. Целительница. Инструмент с бьющимся сердцем.

Мои колени подогнулись. Боль в позвоночнике вспыхнула с новой силой — яростная и беспощадная, но я почти не чувствовал её. Меня уничтожило эхо её слов.

Её ладони коснулись моего лица. Они были грубыми, покрытыми засохшей кровью и грязью, но дрожали так, словно она боялась, что я исчезну.

— Ты весь в крови, — прошептала она. — Боги, Лазарус… что они с тобой сделали?

Я попытался ответить, но слова застряли у меня в горле — словно осколки костей там, где должна была жить надежда.

Поэтому я ничего не сказал.

Я просто обнял её.

На короткое мгновение я позволил её теплу вытеснить холод.

На один удар сердца я поверил, что это место не сможет нас коснуться.

— Амара, — прохрипел я, и её имя нарушило тишину. — Любимая… я вступил в Испытания Лордов Тени. У меня не было выбора. Я сделал это, чтобы получить свободу.

Мы держались друг за друга так, словно сама земля уходила из-под ног, — две души, не желающие отпускать друг друга в небытие. Мои ладони лежали у неё на спине, ощущая каждый вдох, каждый удар сердца, доказывавший, что она жива. Её руки крепко обвивали мои рёбра, словно она могла удержать меня и не дать снова исчезнуть во тьме.

Она немного отстранилась, чтобы посмотреть на меня. Её лицо побледнело, осунулось от усталости, но в глазах всё ещё горел тот самый неугасающий свет.

— Зачем ты это сделал? — прошептала она дрожащим от ярости и горя голосом. — Для них это всего лишь игра. Северен наблюдает за твоими страданиями… и улыбается.

— Это единственный выход, любимая, — сказал я, стирая пепел и слёзы с её щёк потрескавшимися, содранными пальцами. — Я переживу это. Я одержу победу. И когда это случится, я заберу тебя домой. Я сожгу каждого, кто бросил нас в этот ад.

Её губы приоткрылись, словно она хотела возразить или о чём-то попросить, но слова так и не сорвались с них.

Я поцеловал её.

Этот поцелуй не был ни нежным, ни отчаянным. Он был всем сразу — потребностью, обострённой болью, и любовью, истерзанной борьбой за выживание. Наши губы встретились, словно столкнулись буря и пламя. Мир вокруг нас — камень, свет факелов, дым — перестал существовать. Остались только тепло между нами, рваное дыхание и дрожь, пробегавшая по её телу.

Она прижалась ко мне, дрожа, но оставаясь живой, и её ладони снова коснулись моего лица, будто она боялась, что я исчезну. Поцелуй стал жёстче, болезненнее, отчаяннее, словно мы пытались доказать друг другу, что всё ещё существуем. Её дыхание срывалось у моих губ, смешивая ярость и тоску. Она пахла солью, пеплом и сладостью всего, что мы потеряли.

Поцелуй стал глубже — одновременно жадным и неторопливым, таким, который отнимал и дыхание, и ощущение времени. Это была не похоть. Это было выживание. Узнавание, существовавшее задолго до слов. Как прилив, который снова и снова возвращается к берегу, даже спустя столетия разлуки.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, наши лбы всё ещё соприкасались, а дыхание смешивалось.

— Если я умру здесь, — прошептал я, — то хотя бы мой последний вдох коснётся твоего.

— Тогда не умирай, — тихо ответила она. — Пока я ещё дышу.

Эти слова повисли между нами, словно клятва, более древняя, чем мы сами, произнесённая не богам, а тьме, которая пыталась нас поглотить.